Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 55)

Венеция прислала в Константинополь галеру за королем Сигизмундом Венгерским для возвращения того на родину, но тот не торопился с этим, желая, чтобы позор от поражения несколько забылся. Но разве такое возможно?

Шишка простился с Пиппо Спано в Вуколеонской гавани. Тот махнул рукой, крикнув на прощание:

– Чао, – и забыл о существовании своего русского приятеля.

Матросы шестами оттолкнули тяжелую галеру от каменного пирса, подняли косой латинский парус, и, поймав западный ветер, судно заскользило по глади Мраморного моря, поросшего водорослями, отчего вода в нем казалась малахитовой.

Проведав о готовящемся отплытии венгерского короля, султан велел выстроить вдоль берегов Геллеспонта (пролива Дарданелл) пленных христиан. Когда галера под венецианским стягом, который украшал крылатый лев святого Марка, вошла в пролив, пленники по знаку бейлербея Румелии Кара Тимурташа-паши завопили во всю глотку на всех языках:

– Ваше величество, спасите нас, своих воинов, заплатите за нас, а то мы всю жизнь промаемся в неволе, проклиная вас последними словами…

Тут король впервые пожалел, что изучил столько языков. «Проклинайте, проклинайте меня! Что с того? Денег у меня нет, и взять их негде…» – думал с раздражением Сигизмунд.

Обросшие, грязные, оборванные христиане по приказу надсмотрщиков осыпали проплывавшего мимо них короля всеми ругательствами, какие только знали. Кто кричал недостаточно громко, того осыпали ударами нагаек, заставляя вопить во всю силу своих легких под угрозой оказаться в числе забитых насмерть.

Унижение – одна из составных частей наказания, а потому, услышав крики, доносящиеся с берега, король кинулся в каюту, упал на корабельный гамак и пролежал в нем до тех пор, пока галера не вышла в Эгейское море.

Часть пленников-христиан продали в Египет и Тунис, а часть приковали к веслам галер, и дальнейшее существование их превратилось в один нескончаемый кошмар. Высадившись в Дубровнике, столице славяно-романской аристократической республики Адриатики, находящейся под протекторатом Венгрии, Сигизмунд узнал, что хорваты, пытаясь вернуть себе независимость, объявили его погибшим и признали своим государем императора Священной Римской империи, германской нации и Богемского короля Вацлава IV, сводного брата Сигизмунда. Волей-неволей, ему пришлось погрузиться в омут интриг.

В это же время в Марсель прибыл мессир де Гели, который передал официальное требование Баязида о выкупе знатнейших сеньоров французского королевства, размер которого превосходил все мыслимые пределы. В противном случае султан грозил казнить всех без исключения: одних посадить на кол, других колесовать. Это убедило Францию в разгроме христиан и ввергло в уныние. Начали сбор средств, несмотря на то что страна находилась в плачевном состоянии. Даже нищие из собранных ими подаяний выделяли часть на выкуп пленных.

По всей Европе распространились странные апокалипсические слухи, что турки вот-вот высадятся на Адриатическом побережье Италии и возьмут Рим, поскольку султан поклялся «накормить лошадей овсом с престола святого Петра». Сие вселяло во всех ужас. Венецианский дож выслал в Адриатическое море эскадру для предотвращения высадки турок. Европа, затаив дыхание, ждали дальнейшего развития событий.

27

Четыре западные епархии – холмская, туровская, перемышльская и владимиро-волынская – отделились от русской митрополии еще при святителе Максиме[160], который перенес свою кафедру во Владимир-Залесский[161], поскольку в Киеве стало слишком опасно. Набеги степняков и грабежи пугали церковников.

Во Владимире-Залесском тогда имелся свой архиерей Симеон, а двум медведям в одной берлоге тесно. Преемник Максима митрополит Петр, начал все чаще покидать свой кафедральный град и гостить в хлебосольной Москве у Юрия Даниловича, а потом у Ивана Даниловича.

Стоило Максиму покинуть Киев, как галицко-волынский князь Юрий I Львович[162], потомок прославленного воителя Даниила Романовича, обратился к вселенскому патриарху с просьбой рукоположить на его земли отдельного митрополита, ибо сноситься с прежним стало затруднительно. И правда, полоса степей между Великим морем и Галицко-Волынской землей находилась под контролем кочевников, и проезжавших через нее мог уберечь от несчастья только Господь Бог.

Глава константинопольской церкви хромой Афанасий соблазнился подарками и даровал Галицко-Волынской земле отдельного святителя, которым стал Нифонт[163]. Хотя политика Византии традиционно противилась разделению русской церкви, но на сей раз патриарх уступил.

Впрочем, патриарх Афанасий слыл довольно странным человеком. Достаточно вспомнить случай, когда некий блудливый осел забрел в его огород и пожрал взращенные им овощи. Вселенский святитель так рассвирепел, что собственноручно выколол глаза глупой твари, не усмотрев в том ничего предосудительного. О том долго судачили в кулуарах дома Святой Софии то с осуждением, то с усмешкой.

По смерти Юрия II[164], не имевшего наследника мужского пола, Галицкое княжество поделили меж собой Польша с Венгрией. Православными митрополитами там становились по очереди Феофил, Гавриил, Феодор, Антоний. После кончины последнего никто не ведал, что ждет здешних христиан восточного толка.

Для решения вопроса о судьбе Галицко-Волынской митрополии собрались король Ягайло с великими князьями Витовтом и Скиргайло. Двое первых приняли католичество, а последний остался верен православию, но когда-то все были язычниками, что не могло не оставить следа в их душах. Витовт и Скиргайло ненавидели друг друга, хотя иногда помогали друг другу, но большей частью на словах.

Первым свое видение ситуации изложил король:

– Часть Галиции принадлежит Польше, а другая – Венгрии.

Однако Киприан намеревался присовокупить западные епархии к своим церковным владениям, но все должно иметь меру. Тем не менее, православный церковный центр Руси давно, но неуклонно смещался на северо-восток. Изменение государственных и церковных владений происходило стихийно, и на него невозможно было повлиять.

– Матерью городов русских величают Киев, потому центр Руси должен оставаться там, где Владимир Красно Солнышко крестил нас и где покоятся первые наши святые, – заметил Скиргайло, при этом ударив кулаком по столу с такой силой, что находящиеся на нем кубки и блюда подпрыгнули, а некоторые из упали на пол.

Витовт по своей натуре был равнодушен к вопросам религии, хотя при случае использовал ее. Пожав плечами, он заметил:

– Если нам намекнуть Киприану о возвращении ему западных епархий, то он согласится перенести свою кафедру хоть в саму преисподнюю. Почему бы ему и не вернуться в Киев?

Два года назад константинопольский патриарх Антоний передал церковную власть над Галицией, Молдавией и Валахией (нынешней Румынией) митрополиту Киевскому и всея Руси Киприану. Никто не возражал против этого, но решение сие оставалось лишь на бумаге.

Неожиданно для всех церковный престол Галиции непонятным образом захватил луцкий архиерей Иоанн (по прозвищу Баба, или Вава), владения которого входили в соседнюю митрополию – Киевскую и всея Руси. Никто не понимал, как такое произошло. Бывалые люди не сомневались, что Иоанн предварительно заручился поддержкой короля Ягайло, но доподлинно о том никто не ведал.

Узнав о странном поступке своего епископа, Киприан сперва не поверил своим ушам и направил на него ябеду в Царьград. Иоанн, в свою очередь, намереваясь подкупить Синод, отправился на берега Босфора. Главным его оправданием было то, что хотел помочь соседней осиротевшей пастве.

Вопрос оказался настолько очевиден, что не вызывал сомнений. Даже подкупленные члены Синода не могли опровергнуть очевидного и посоветовали Иоанну покинуть берега Босфора, пока не огласили решения синодального суда.

Еще со времен хитроумного Одиссея греки слыли отменными выдумщиками, хитрецами и двуличными людьми. Перед самозваным митрополитом стоял выбор: оказаться в подвале Святой Софии, а потом в одном из застенков на Принцевых островах Мраморного моря или бежать.

Иоанн зафрахтовал пизанскую галеру и погрузился на нее, когда на причал Вуколеонской гавани, находящейся неподалеку от ипподрома, чинно ступили патриаршие чиновники в церковных ризах, будто шествующие крестным ходом, и потребовали от лжемитрополита предстать перед синодским судом. По законам вселенской церкви приговор не мог вступить в силу без оглашения его в присутствии обвиняемому.

– Галич отдал мне его величество Ягайло, и мне недоставало только благословения вселенского патриарха. Теперь оно получено при моем прибытии в град Константина, а ныне мне недосуг. Так что прощайте, любезные!

Иоанн, конечно, лицемерил. Благословение от константинопольского владыки он получил не как галицкий митрополит, а в числе других прибывших в Царьград. Такое благословение получали все, посещавшие патриархию.

Лжемитрополит подал знак капитану. Тут же запела корабельная труба, и матросы убрали деревянные сходни. На захват итальянского судна греки не осмелились. Подвоз продовольствия в блокированную с суши столицу зависел от поставок итальянцев.

Патриарх своей властью отлучил Иоанна от церкви, прислав в Краков и Москву соответствующие грамоты. В первой король извещался о том, что для управления Галицкой митрополией направляется экзарх[165] – Вифлеемский архиепископ Михаил до окончательного урегулирования вопроса. Всем православным надлежало повиноваться ему в вопросах веры. В конце послания константинопольский святитель пространно намекал на то, что Иоанн все же может получить сан митрополита, коли чистосердечно раскается во всем.