Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 52)

В конце концов армия двинулись к Белграду по суше, а караван судов с припасами продолжил свой путь вниз по Дунаю. При этом европейское воинство обращалось с православными ничуть не лучше, чем турки, отбирая у селян не только продовольствие, но и все, что им приглянулось.

Одновременно с этим объединенный флот Генуи, Венеции и госпитальеров из сорока четырех кораблей под командованием нового великого магистра Ордена Филибера де Найака, человека энергичного и смелого, вышел из северной гавани Мандраччио, находящейся на «острове роз» – Родосе. Прежний глава военно-духовного братства святого Иоанна сложил с себя полномочия магистра и просил капитул отпустить его с миром по причине телесной немощи.

Пока французы и бургундцы продвигались к османским владениям, Сигизмунд через Трансильванию[149] направился в Валахию[150], дабы вернуть престол провенгерскому господарю Мирче Старому[151] и изгнать узурпатора из династии Бесарабов.

После очередного перехода армия Сигизмунда остановилась на ночлег в большом трансильванском селе. Староста выделил Шишке с Пиппо Спано для постоя дом мельника на окраине села.

Вечером хозяин предупредил постояльцев:

– Ночью за дверь не выходите. Вот вам ведро. Нечистая балует, но в хату она не сунется. Над дверью – икона Георгия Победоносца.

Утомленные дорогой постояльцы вскоре захрапели, но перед рассветом Шишка пробудился по естественной нужде и вышел во двор. Звенели цикады. Купол неба, усыпанный яркими звездами, висел над соломенными крышами. Вдруг за спиной послышался шорох. Обернулся. Тень в белой рубахе до пят с вытянутыми вперед руками и безжизненным взглядом приближалась к нему. Шишка невольно отпрянул, и она проследовала мимо на расстоянии пяди[152]. «Господи, кто это такой?» – мелькнуло у него в голове, и тут ему вспомнилось предостережение хозяина.

Наутро, посомневавшись, спросил у мельника:

– Кто это у тебя по двору по ночам бродит?

– Видел?

Ничего не ответил, а только кивнул.

– Мельницей до меня владел человек, которого все считали колдуном, но его наследник дал деньги на церковь, и его похоронили его по-христиански, не вбив осиновый кол ему в сердце, хотя и считали его чародеем[153]. Вот он и выходит из могилы после полуночи.

В Трансильвании и Болгарии до сих пор бытует множество легенд о мертвецах, встающих из гробов.

В августе объединенный флот Генуи, Венеции и госпитальеров миновал проливы, пересек Великое море и достиг устья Дуная.

Осознав опасность происходящего, Баязид снял осаду с Константинополя, оставив там лишь заслон, и поспешил к Эдирне (бывший Адрианополь), где велел собрать элитные тяжеловооруженные войска. Попутно проверял на верность своего вассала сербского князя Стефана Лазаревича, которому велел идти на соединение с ним.

Меж тем латиняне достигли Видина, столицы маленького болгарского княжества, которое называлось царством. Посчитав, что сопротивление огромному христианскому войску бесполезно, царь Иван Срацимир велел отворить городские ворота. Находящиеся в Видине турки заметались, как животные, попавшие в западню, а болгары, смеясь, кричали им вслед:

– Что, струхнули, сучьи дети?! То ли еще будет?

Зажиточные османы надеялись, что их не тронут, позарившись на выкуп, но просчитались. Как только французы и бургундцы ступили в город, кровь у них закипела, и началось истребление турецкого населения, парализованного страхом. Пленили и несколько сотен зажиточных болгар, посчитав их пособниками неверных.

После крещения кровью под звон колоколов провели пышную церемонию, на которой графа Жана Неверского и еще триста дворян посвятили в рыцари на «поле чести». Вместе с ними Сигизмунд возвел в рыцарское достоинство и русского посольского дьяка Шишку. Тот опустился на одно колено, и король плоской стороной меча коснулся его плеча, сказав строгим голосом:

– Будь смелым!

Поднявшись, Шишка троекратно облобызался с венгерским монархом и получил в подарок серебряные шпоры, и хотя не сделал пока ничего героического.

Достигнув следующего города – Рахова, христианская армия, не имея осадной техники, бросилась на штурм, но овладеть им не смогла. Подошел Сигизмунд с присоединившимися к нему валахами. Воинов-валахов, выходцев из кочевых пастушьих племен гор и предгорий, европейские рыцари не считали надежными союзниками, но как вспомогательные войска они годились. Венгерский король пообещал османам, находящимся в Рахове, разрешить им покинуть город. Христианское воинство впустили в город, но французы и бургундцы тут же заявили, что предприняли попытку взять город силой, а потому имеют право решить судьбу пленных. Началась резня, в которой погибло много мусульман и православных, но некоторых все же оставили в живых и увели с собой.

Венгры восприняли действие французов как оскорбление их государя, но ради христианского единства проглотили обиду. На пути армии на берегу Дуная лежал хорошо укрепленный город-крепость Никополь…

24

Московский князь Василий Дмитриевич с митрополитом Киприаном прибыли в Смоленск для встречи с Витовтом Кейстутовичем. Давно назрела необходимость обсудить пограничные вопросы, касающиеся Северской земли[154] и других смежных уделов. В них существовала неопределенность, вызванная чересполосицей: одно село платило налоги литовскому князю, а другое, соседнее – московскому. Требовался размен земель, к тому же надлежало урегулировать некоторые церковные вопросы.

В результате переговоров литовский князь обязался не притеснять православных, составлявших большинство его подданных, и признал Киприана их представителем. Митрополит, в свою очередь, сместил со смоленской кафедры владыку Михаила, поддерживавшего Святославовичей и сеявшего смуту своими проповедями. Низвергнутого архиерея тут же отправили в московский Чудов монастырь. После смерти Михаила причислили к лику смоленских святых, но не общерусских. Вместо отстраненного от должности владыки на смоленскую кафедру поставили иеромонаха Насона, ничем не примечательного, но уступчивого и сговорчивого.

Василий Дмитриевич признал присоединение Смоленска к Литве, а Витовт обещал не препятствовать распространению влияния Москвы на Великий Новгород, но Псков негласно оказался в сфере его притязаний. Пока князья договаривались по стратегическим вопросам, бояре кое-как, на глазок разменивали приграничные селения за кружкой пива.

Демонстрируя политическое согласие, Витовт Кейстутович и Василий Дмитриевич потребовали от новгородцев разорвать мир с Ливонским орденом и объявить ему войну. Вопрос вынесли на вече, но оно увидело в том покушение на суверенитет дома Святой Софии и отвергло сие предложение.

Вскоре князья разъехались, а Киприан отправился в Киев, который не посещал более шести лет, хотя именовался митрополитом Киевским, и только потом всея Руси.

Великий русский князь Скиргайло Ольгердович, находясь в болезненном состоянии духа после вчерашней попойки, встретил святителя у Лядских ворот Киева. Голова у него кружилась, и ему ничего не хотелось, кроме покоя. «Принес же черт владыку на мою голову!» – думал он с раздражением, но соблюдая приличия, подошел под благословение, обдав Киприана кислым запахом перегара. Тот непроизвольно поморщился.

По случаю приезда святителя устроили пир в Вышгороде. После нескольких кубков сладкой вишневой наливки Скиргайло Ольгердович разговорился, даже развеселился и кликнул своего забавника шута Федьку.

Паяцы при всех дворах Востока и Запада имели примерно одинаковый статус. Им дозволялось то, о чем остальные не могли даже помыслить и таили за угодливыми улыбками. Да и как обижаться на шутов, коли они, словно неразумные дети, строят забавные рожи, визжат, будто поросята, хохочут до упада – одним словом выглядят придурками. Однако коли кто-то из них переходил грань дозволенного, то исчезал бесследно. Казнить шута считалось дурным тоном: в этом случае его ждали кинжал или яд. Всякий из придворных забавников по мере своей смелости, ума и интуиции понимал, что можно, а что нет, балансируя на краю вечности.

Федька на сей раз потешал всех байкой о своей встрече на рыбалке с речной девой.

– Насколько припомню, красотка показалась мне довольно пригожей. Одной рукой манила к себе, а другой держала кувшинку. Как тут удержаться? Кинулся к соблазнительнице, схватил за задницу, а там чешуйчатый рыбий хвост, прости Господи. Захихикала, ударила меня кувшинкой по щеке, вскрикнула: «Охальник!» и скрылась в светлых водах Днепра…

Осушив очередной кубок, который оказался лишним, князь уронил голову на скатерть и затих. Скиргайло Ольгердович с годами уже не мог много пить, но продолжал делать это по и душевной слабости. Будучи трезв, он брезговал пьяными, но сие случалось не часто.

Киприану невольно подумалось: «Если Господь призовет его на свой суд, то что услышит на свои вопросы: кого любил, о чем мечтал и что совершил доброго? Воистину прав апостол Филипп, говоря: „Свет и тьма, жизнь и смерть, право и лево – братья друг другу, а наше тело лишь застенок для души в этом суетном враждебном мире“[155]…»

Видя, что Скиргайло уснул, рынды подняли его и понесли в опочивальню. Гости не торопясь допили и доели остатки с пиршественного стола, не обращая внимания на лакеев, с ненавистью взиравших на них, ибо надеялись сами полакомиться тем, что уцелело от пира.