Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 35)

В числе прочих застигнутых в Торжке оказалась Анна, выдававшая себя за псковитянку. Пользуясь успехом у противоположенного пола, она не опускалась до порока, хотя родилась в нем и иной жизни себе не представляла. Ее помощник утонул при переправе через какую-то безымянную речку на псковском рубеже, потому ей оставалось полагаться только на себя.

Проезжая по улице, тридцатидевятилетний герой Куликовской битвы Владимир Андреевич Серпуховской заприметил краем глаза симпатичную бабенку и, велев притормозить сани, крикнул ей шутя:

– Эй, красавица, садись ко мне, прокачу.

Недолго думая, она юркнула под медвежью шкуру в сани. Там уж ее с большим удовольствием потискал дядя великого князя. Ну а грудь с попкой у нее были хороши.

Владимир Андреевич любил свою жену Елену Ольгердовну, сестру польского короля, но не пропускал и прочих смазливых бабенок, встречавшихся и приглянувшихся ему, а таких попадалось немало. Из-за этого в княжеской семье случались скандалы и даже драки между супругами, но Владимир Андреевич не мог побороть в себе окаянную страсть к женскому телу, а может, и не пытался сделать сего. Да и к чему себя ломать, коли так хочется?

После Торжка московское войско захватило Волок Ламский с Вологдой, находившиеся также в совместном владении Москвы и Великого Новгорода. Казалось бы, пора остановиться, награбили достаточно… Однако нежданно-негаданно в Москву примчался гонец с известием, что, как только великокняжеская рать оставила Торжок, там начался мятеж. Доброхота и наместника Василия Дмитриевича, боярина Максима, выволокли из терема и подняли на вилы, как медведя-шатуна. Стерпеть такое невозможно, даже недопустимо. Пришлось развернуть полки и учинить в городе повторный розыск, на сей раз строгий.

При обсуждении этого княжеские советники так разгорячились, что у старика Даниила Феофановича, много служившего батюшке Дмитрию Ивановичу в разных краях по посольской части, случился удар. Дело житейское… Умирать так же естественно, как и жить.

Послали за архимандритом Спасской обители Севастьяном, дабы возвел умирающего в иноческий сан. Слова отречения от мира за батюшку, лишившегося дара речи, произнес его сын Иван. После чтения молитв, полагающихся при пострижении, архимандрит крестообразно срезал пряди седых волос с головы Даниила Феофановича и нарек его новым именем Демид. Отныне его жизнь началась сызнова. С принятием иночества с человека смывались все прежние грехи, накопившиеся за долгую жизнь, полную славного и скверного, а иной на Руси не бывает. Теперь перед престолом Всевышнего предстанет ангельски чистая душа не успевшего нагрешить.

Не дожив до восхода, боярин почил в час, когда старуха Смерть, обходя землю, собирает свою страшную жатву. Хоронили его в левом приделе храма Чуда святого архистратига Михаила в Чудовом монастыре, что свидетельствовало о признании заслуг усопшего.

Через день после похорон Василий Дмитриевич велел дьяку Внуку написать грамоту, а рынде Шишке доставить эту писанину Владимиру Андреевичу. Ознакомившись с ней, Серпуховской только чертыхнулся. Скорая встреча с семьей откладывалась.

В Торжке уже не осталось, что грабить. Это еще более злило, москвичи хватали людей прямо на улицах без разбора и тащили в застенок, а там разговор короток… Кто не откупался, того вздергивали на дыбу и били пареным в кипятке бычьим кнутом до тех пор, пока не сознавался или не испускал дух.

После очередной «славной победы» Владимир Андреевич устроил застолье. Пригласил на него и княжеского рынду Шишку. На пиру тот с изумлением узрел, как из-за занавеса выплыла вдова булочника из магдебургского Предзамья Анна с кубком. Глазам своим не поверил: «Уж не грезится ли мне сие? Откуда ей здесь взяться, или это дьявольское наваждение? Что это за охота у ведьм вмешиваться в людские дела, когда их никто не просит?»

Не глядя по сторонам и семеня, чтобы не расплескать содержимое кубка, женщина, поднесла его князю. Тот выпил, крякнул и при всех поцеловал молодицу в уста.

Расправа в Торжке потрясла Великий Новгород, когда туда докатилась весть о ней. Кликнули клич. Желающих поквитаться нашлось предостаточно, собралась «охочая рать». Тут же подняли цены на оружие и броню. Кому война мачеха, а кому мать родная. Так всегда: ратники льют кровушку, а торговый люд преумножает свои богатства.

– Постоим за Великий Новгород и Святую Софию! – хорохорились удальцы, доставая из сундуков отцовские кольчуги и точа дедовские мечи, зазубрины на которых остались еще от прежних битв, где яростно и беспощадно рубились их предки. Остервенение прежних витязей жило в легендах и крови их потомков.

Новгородские войска возглавили служивые князя: давнишний недруг Москвы Роман Юрьевич Литовский и Константин Иоаннович Белозерский. Отец и дед последнего пали на Куликовом поле, но сын не пожелал стать подручником Василия Дмитриевича и поступил на службу к Господину Великому Новгороду. Кроме того, в походе участвовали посадник Тимофей Юрьевич с воеводами Юрием Онцифоровичем, Василием Синицей, Тимофеем Ивановичем и Иваном Александровичем, прежде ходившими с ушкуйниками на Волгу. Люди бывалые, на пиру крепкие, а в бою свирепые и безжалостные.

Как только сошел лед, «охочая рать» с разных сторон вторглась в Ростовскую землю, некогда захваченную батюшкой нынешнего великого князя Дмитрием Ивановичем. Заодно взяли Кличен с Устюжной, а отдельные отряды двинулись на Устюг и Белозерск (Белоозеро).

Часто забывая, что на груди у них весят православные кресты, ратники сдирали со стен церквей иконы и забирали из ризниц иерейские одеяния с богослужебными сосудами. Какая-никакая, но все ж нажива. Тех, кто выглядел побогаче, случалось, пытали, дабы те выдали свое добро. Тому, кто по слабости духа, не выдерживал истязаний и выдавал укрытое, оставляли жизнь, но некоторые предпочитали смерть. Бог им судья…

До бортов груженные ладьи потянулись вниз по Северной Двине и другим рекам, несущим свои воды в полуночные края. Так было безопасней добираться до Великого Новгорода, хотя и дольше. Сотворив немало зла друг другу, к осени обе стороны изнемогли от сотворенного ими, но все же избежали решительных сражений, а потом начали склоняться к миру.

3

Пока Москва грабила новгородские волости, а Новгород – московские, Тохтамыш, вызвав из Мангышлакского удела своего племянника царевича Бектута (иначе Бекбута), велел ему идти на Вятку. В этом осколке глухой, кондовой Руси проживал странный народец: смесь славянских, финно-угорских и Бог знает еще каких племен, крови которых смешались, так что невозможно стало разобраться, в ком чья течет…

Ордынцы давно мечтали стереть с лица земли это разбойничье гнездо, но всякий раз не получалось. Лето в тех краях коротко, зимы длинны и вьюжны, а снега выпадали такие, что могли накрыть всадника с головой. На земле стоял так называемый холодный период, и климат был значительно суровей нынешнего.

Согласно преданиям, в стародавние времена новгородцы отправились в поход на варягов. Поход затянулся, а бабам несладко без мужской ласки, потому не все вынесли одиночество. Домашние холопы постепенно начали пользоваться правами господ – в их постелях, а потом и во дворах. Некоторые прижили себе деток, объяснить происхождение которых могло лишь чудо. В чудеса верили, но не до такой же степени… Опасаясь возвращения новгородцев, которое вскоре ожидалось, некоторые жены с холопами бежали на восток в дикие малонаселенные чащобы, заселенные азиатскими племенами, потеснили их и основали колонию, которую нарекли по имени реки – Вяткой.

Сию землю сперва считали новгородской «старой» колонией, хотя она управлялась независимо от метрополии. В новгородском Совете господ тем не менее считали этот край своим «пригородом», вроде Ладоги, Орешка или Старой Руссы, требуя покорности, но из-за удаленности относились к нему снисходительно, словно к разбаловавшемуся ребенку, а потом и вовсе рукой махнули и отказались от всяких притязаний на него. Живите, как хотите, коли такие строптивцы.

С тех пор эта колония числилась за суздальско-нижегородскими князьями, но те ее тоже не жаловали, довольствуясь данью. Вятка фактически являлась их равноправной союзницей, не поступаясь даже малой толикой своих прав. Однако соль и хлебное жито колония принимала с благодарностью, расплачиваясь мягкой рухлядью[96], ибо зерно тут родилось худо: часто случались неурожаи, за которыми следовал голод, несший на своих белоснежных крылах смерть. Страшен и беспощаден голодный мор; дабы не умереть, питались березовой корой, но разве ею насытишься… Более того, от нее случались колики, и несчастные гибли.

Жили там тяжело, одним глазом косясь на Орду, другим – на Нижний Новгород. В трудную пору беспрекословно платили, сколько запросят, только бы не сгинуть. Случалось, приходили струги с Волги, груженные зерном, а возвращались в Нижний полные мехов.

Когда сошел лед, Симеон нанял с товарищами ладьи, нагрузил их мешками с зерном, простился с женой Катериной и отплыл вниз по Москве-реке. Если доберутся до Вятки прежде нижегородцев, то получат многократную прибыль, за которую стоило побороться.

С Волги свернули в Каму, но через день их догнал отрок-рыбачок на челне, спешивший вверх по реке. От него узнали, что следом за ними поднимается ордынская судовая рать. Возвращаться было поздно, а попасть в татарский плен не хотелось. Не чинясь, купцы скинули кафтаны, сели за весла вместе с гребцами и приналегли, да так, что ладьи понеслись стрелой, подгоняемые страхом. От усердия каждого зависела жизнь всех.