Михаил Одесский – Миры И.А. Ильфа и Е.П. Петрова. Очерки вербализованной повседневности (страница 37)
Наконец, в-пятых, мифологичность «Подземной Москвы» обусловлена самой ее «подземностью», во многом и создающей обаяние этой мифологемы. Подземная Москва напоминает храм, воздвигнутый представителями могущественной исчезнувшей цивилизации: «Было похоже, что путники попали в большой забытый храм, прозрачные потолки которого занесло песками, но колонны внутри еще не обвалились, и стены еще удерживают тысячелетнюю давность от тяжелой поступи времени»[265].
В ситуации после мировой войны и гражданской смуты миф «Подземной Москвы» — и в чистом виде поиска библиотеки Ивана Грозного, столичных подземелий, и в трансформированно-индустриальном варианте «московского метро»[266] — оказался годен к актуализации.
В качестве своего рода эпилога остается отметить, что Стеллецкий, воспользовавшись строительством метро и при поддержке Сталина, провел в 1930-х годах раскопки Кремля. Как и предполагал скептик Готье, нашлось много всего интересного, кроме библиотеки Грозного и его сокровищ. Глеб Алексеев, надо признать, тоже не был столь прямолинеен, чтобы просто позволить своим персонажам обнаружить и библиотеку, и тайны Фиорованти и т. д. Он не стал прибегать к обычным для такого типа сюжетов трюкам: находки потерялись, подземелье обвалилось и т. п., но воспользовался более изысканным приемом. В финале вся история оборачивается грезой автора: «…мельница под окном ревела густым размеренным шумом, словно большой, уставший верблюд, а я сидел у окна и глядел, как по двору, прилипая лапами к весенней грязи, прохаживаются гуси, индюки, куры и всякая другая живность, включительно до большой измазанной свиньи, вышедшей на солнце почесать бок о перевернутую телегу… На этой самой мельнице, у окошка с фикусами, я и придумал все эти штуки о подземной Москве. И конечно, у меня хватило бы изобретательных средств описать весь ход московских торжеств, если бы полчаса назад в комнату не ворвался мельник и не заорал в самое ухо:
— Скорее! Скорее! Мельницу прорвало!»[267].
В «Двенадцати стульях» сокровища носят чисто материальный характер и спрятаны в мебельный гарнитур, в 12 гамбсовских стульев: «Ореховые. Эпохи Александра Второго. В полном порядке. Работы мебельной мастерской Гамбса». Речь идет о фирме, которую основал немецкий мастер-мебельщик Г. Гамбе (1765–1831), работавший в России с 1790-х годов. В 1810 году он получил право именоваться «придворным мебельщиком», а с 1828 года фирму возглавил его сын — П.Г. Гамбе, при котором с 1860-х годов изготовлялись гарнитуры, подобные тому, что описан в романе. Знаменитая «гамбсова мебель» — ореховая, округлых форм, на изогнутых ножках — обивалась кожей, штофом или ситцем.
Однако мебель — не просто деталь повседневности, в 1920-х годах дореволюционная мебель — конденсированное прошлое. В главе «Музей мебели» советская девушка Лиза посещает «Музей мебельного мастерства» (Государственный музей мебельного искусства был создан в 1918 году; с 1920 года экспозиция открыта в Александровском дворце в Нескучном саду; с 1928 года ГММИ стал отделом Объединенного музея декоративного искусства). Уже «в вестибюле Лиза сразу наткнулась на человека в подержанной бороде, который, упершись тягостным взглядом в малахитовую колонну, цедил сквозь усы: — Богато жили люди!». Увертюрная фраза поддерживается всем описанием музея: «Это были комнаты, обставленные павловским ампиром, императорским красным деревом и карельской березой — мебелью строгой, чудесной и воинственной. Два квадратных шкафа, стеклянные дверцы которых были крест-накрест пересечены копьями, стояли против письменного стола. Стол был безбрежен. <…> Так, по крайней мере, чудилось Лизе, воспитываемой на морковке, как некий кролик. По углам стояли кресла с высокими спинками, верхушки которых были загнуты на манер бараньих рогов. Солнце лежало на персиковой обивке кресел. В такое кресло хотелось сейчас же сесть, но сидеть на нем воспрещалось. Лиза мысленно сопоставила, как выглядело бы кресло бесценного павловского ампира рядом с ее матрацем в красную полоску. Выходило ничего себе. Лиза прочла на стене табличку с научным и идеологическим обоснованием павловского ампира и, огорчась тому, что у нее с Колей нет комнаты в этом дворце, вышла в неожиданный коридор».
Бендер с Воробьяниновым — вслед за персонажами «Подземной Москвы» — именуются «концессионерами», хотя великий комбинатор, разумеется, пародийно переосмысливает термин: предмет концессии — розыск и последующее использование имущества Воробьянинова, которое, согласно советскому законодательству, изначально подлежало национализации, а в роли иностранного инвестора — сам Воробьянинов, принятый дворником за эмигранта-парижанина, советскую же сторону представляет местный мошенник. И поиск мебели в романе Ильфа и Петрова имеет такой же символический смысл, как поиск библиотеки Ивана Грозного в «Подземной Москве»: это — поиск утраченного времени.
Потому закономерно, что повесть Б.А. Пильняка, изданная в 1929 году и взорвавшая литературную жизнь, будет озаглавлена «Красное дерево», и в ней скупщики антиквариата так же будут охотиться за «старинностями», «флюидами»: «Люди, покупавшие вещи старины после громов революции, у себя в домах, облюбовывая старину, вдыхали — живую жизнь мертвых вещей»[268].
Тот же мотив развивается в киносценарии В.В. Маяковского «Любовь Шкафолюбова» (полностью опубликован в 1936 году, фрагменты — в газете «Кино», 14 июня 1927 года). Шкафолюбов — как и положено при его прозрачной фамилии — хранитель музея-усадьбы XVIII века: «82. Усадебные ворота с колоннами и вывеска: “Музей-усадьба XVIII века”.
83. Зина (собственно любовь Шкафолюбова. —
86. Комната с красной мебелью, вазами в углах и портретами предков на стенах.
87. Хранитель музея Иоанн Шкафолюбов.
88. Распахнутое окно, и из окна высунут конец дымящейся трубки.
89. Аппарат подымается по чубуку.
90. Напудренная в парике голова Шкафолюбова.
91. Шкафолюбов во весь — обряженный в древнейшую одежду, в чулках и в туфлях — рост; сосет чубук»[269].
Однако в киносценарии «левого» автора Шкафолюбов с его пассеистской профессией плакатно противопоставлен Летчику, символизирующему современность, и предсказуемо терпит поражение (как идеологически, так и сюжетно — в борьбе за сердце юной Зины).
Соответственно, сюжет романа Ильфа и Петрова — перебор 12 стульев: 2 — в Старгороде, 5 — в Москве, 4 — в волжской и южной экспедициях, последний — снова в Москве. Сюжет развязан.
На глубинно-мифологическом уровне центральный персонаж в ипостаси демона не смог собрать разрозненное имущество, а в ипостаси обаятельного плута — как подобает истинному герою — неожиданно сражен предателем-компаньоном. Бдительный читатель к этой неожиданности отчасти приготовлен. В предпоследней главе бывшему предводителю дворянства уже снятся пророческие кошмары, где он кинжалом «ударил свинью в бок, и из большой широкой раны посыпались и заскакали по цементу бриллианты». По толкованию Щеглова, «это и убийство Бендера, и вскрытие стула»[270]. В последней главе все названо своими словами: «В характере появились несвойственные ему раньше черты решительности и жестокости. Три эпизода постепенно воспитали в нем эти новые чувства. Чудесное спасение от тяжких кулаков васюкинских любителей. Первый дебют по части нищенства у пятигорского “Цветника”. И, наконец, землетрясение, после которого Ипполит Матвеевич несколько повредился и затаил к своему компаньону тайную ненависть». Действительно, Остап унизил Воробьянинова с чрезмерной несправедливостью (побил и отнял стул, который тот отважно вынес из рушащегося здания театра), словно провоцируя предательство. Изменник также наказан, ничего не получил и карается безумием (по меньшей мере). «Великий комбинатор умер на пороге счастья, которое он себе вообразил», однако новый клуб железнодорожников построен: в итоге актуализируется глубинная московская мифологема «строительной жертвы», которая к тому же дополнительно рифмуется с волжским мифом искупительной жертвы.
На уровне газетной актуальности принципиально важно, что сюжет развязан в дождливые дни «конца октября» 1927 года. Как уже указывалось, газетная хроника 1927 года — ключ к пониманию романа. 15 апреля газеты сообщили о «шанхайском перевороте», событии, которое «левая оппозиция» объявила крупнейшим поражением советской внешней политики, чреватым смертельно опасными для страны последствиями, а сталинско-бухаринская пропаганда в ответ приписала троцкистам попытку вернуть страну на десять лет назад — к эпохе «военного коммунизма», глобальной войны, «перманентной революции». 15 апреля 1927 года началась погоня бывшего уездного предводителя дворянства за сокровищами — тоже своего рода попытка вернуться на десять лет назад, взять некогда ему, Воробьянинову, принадлежавшее. Осенью 1927 года троцкисты были разгромлены окончательно, а правительство позволило гражданам поверить, что глобальная война, «перманентная революция» надолго откладываются. Осенью 1927 года Воробьянинов уяснил, что попасть в прошлое, вернуть хотя бы часть былого богатства — не удастся.