Михаил Нисенбаум – Волчок (страница 55)
Крэм не понимает, что происходит. Давайте спросим других людей, говорит он, вынимает себя из кресла и идет собирать по комнатам единомышленников. Я остаюсь в кабинете. Нужно сказать, что я ухожу, иначе получится, что я не ушел, а сбежал.
Человек собирается учить других, как вести дела, он верит, что понимает это лучше многих, едва ли не всех. Этот человек! Который отменяет все свои решения на полпути и не способен ни одно дело довести до конца. Который держит целый штат работников, работу которых сам же выбрасывает в мусорную корзину, потому что не знает, чего хочет. Отсюда три-четыре жены одновременно, отсюда страх остаться одному в комнате хотя бы на час, отсюда жадность к деньгам: к запасу запасов. Деньги – родители для сироты, друг для того, кто не верит в дружбу, холодный огонь, на который слетятся все, кто нужен. А нужны ему эти все, чтобы чувствовать, как легко он обойдется без каждого, меняя всех на всех.
В кабинет проскользнула Алиса в своих змеиных штанах. Выражение Алисиного лица говорило, что Алиса вошла в пустую комнату. Затем явились Вадим Маркович с улыбающимся Энвером Максимовичем, через минуту влетела Вита Вальдовская.
– Господа и дамы, я бы не хотел принимать решение единолично, – объявил Крэм. – Мне нужно ваше мнение. Возможно, я не прав.
– Вадим Маркович, у меня через две минуты консультация, – нервно сказала Вальдовская.
– Ничего, мы коротенько. Мы рассматриваем сказочные кейсы – ну, вы все знаете, да, Энвер Максимович?
Энвер Максимович засиял еще ярче и благосклонно кивнул, но не сверху вниз, а как-то по диагонали, чтобы никого не обидеть.
– Мне кажется, описывая наши архетипы, надо двигаться в сторону бизнеса, а не в сторону семейной психологии, домашних травм и тому подобного. Что вы думаете?
Вита Вальдовская затравленно поглядела на картину, изображающую голую Сусанну, которую осматривают старцы, подскочила и сказала, что ей пора. По кабинету пробежал сквозняк, дверь за Вальдовской захлопнулась.
– Строго говоря, – недовольно произнесла Алиса, – бизнес – те же люди, у них тоже бывают домашние травмы.
– Несомненно, – Крэм рубанул ребром ладони по столу. – Только если вы придете в Газпром продавать пластырь от злой мамочки, никто его не купит. С бизнесом надо говорить про бизнес.
Энвер Максимович пригладил ладонью шевелюру, приосанился и стал смотреть вверх. Казалось, этим взглядом он надеется заново побелить потолок.
– С этим не поспоришь, – согласилась Алиса. – В чем вопрос?
– Михаил не хочет этого понимать. Все сказочные архетипы он описал как семейные.
– Михаил все исправит, – вдруг милостиво произнес Энвер Максимович. – Наша надежда на Михаила.
– Энвер Максимович! – Крэм посмотрел на Энвера с раздражением. – Я просил вас позаботиться об одноразовой посуде для конференции. Вам не обязательно находиться на этом совещании.
– Я вот только спросить, Вадим Маркович. Там стаканы и ложки белые, а тарелочки – густо-зеленого цвета. Как малахит, только без разводов. Белые временно закончились.
– После! После! – Профессор покраснел еще больше; когда же Энвер Максимович с достоинством покинул кабинет, Крэм закричал вдогонку: – Нет ли зеленых ложек и стаканчиков?
В кабинете остались трое: профессор, Алиса и я. Чувствуя, что для полного перевеса Алисы недостаточно, Крэм принялся звонить Лиде, но Лида не взяла трубку. Еще более недовольным голосом Вадим Маркович произнес:
– Никто не ругает вас, Михаил, за то, что вы сделали. Однако нам нужно не это. Нам нужно другое. Поэтому я прошу вас…
– Закрасить стены с готовым узором?
– Я у-бе-ди-тель-но прошу вас…
– Больше никто не будет убивать мое время.
– Михаил! – Голос профессора позвякивает. – Деньги не рождаются в тумбочке, вам придется это усвоить.
Вдруг я чувствую, что и этот разговор с тумбочками, и кабинет с картинами, книжными шкафами, столом, говорящим Вадимом Марковичем, и все, что было так тесно мне в последние месяцы, дернувшись, трещит по швам, морщится и съезжает с души. Осипшим голосом я говорю, что больше здесь не работаю, слышу голос Алисы, который просит не горячиться, но мне уже непереносимо тратить на эту сцену хотя бы еще одну минуту. Дверь в кабинет оставляю открытой, иду по коридорам волшебной квартиры. На лестнице пахнет мокрой тряпкой и близким летом, отсветы на чугунных перилах зеленоваты. Через двор почти бегу, а по Маросейке несусь, обгоняя машины, которые траурно тянутся за благословением к светофору. Ветер свободен, и я, как ветер, только не такой молодой, лечу к бульварам, пробегаю мимо пруда, мимо серой статуи, мимо целующихся детей, мимо музыкантов, Грибоедова и вижу, как к остановке подходит пустой трамвай. Окна в нем открыты, пассажиров на остановке нет, и я захожу внутрь, сажусь на лучшее место и дышу глубоко-глубоко, пытаясь не отдышаться, а надышаться.
Варвара позвонила под вечер, она смеялась уже здороваясь. Я спрашивал, как дела, голосом тяжелораненой коровы. Решительно непонятно было, как говорят в подобных обстоятельствах. Как тебе Майорка? Как твой новый любовник?
– Как себя чувствует Герберт? – мычал я.
– Герберт образчик вкуса и прелести. –
Она опять засмеялась, потому что фраза вышла такой забавной: а кто же мы теперь – два парня, что ли? Я знал, что мы не пара, знал давным-давно. Я говорил ей это десятки раз. Но теперь, услышав эту вполне очевидную истину, почувствовал такую острую боль, словно Варвара была моим последним шансом на счастье, на жизнь, на меня самого.
– Ну, что молчишь, красавчик? – спросила она весело.
– У меня два билета на Темирканова, – неожиданно сказал я. – Хочешь пойти со мной?
Она опять засмеялась так, что закашлялась, чертыхнулась, а потом сказала: конечно, с превеликим удовольствием.
Комната, в которой я стоял, смотрела на меня как на чужого, и я видел, что мне здесь не место. А где мне место? «Зачем ты позвал ее? Неужели так хочешь видеть? Ее саму или приметы ее предательства? Может, ищешь повод высказать ей в лицо все свои обиды? Нет, ты не из таких, кто высказывает обиды напоследок. Хотя лучше бы был из таких, ей-богу».
В мае сумерки такие прозрачные, словно за ними прячется другой свет – то ли завтрашнего утра, то ли плохо спрятанной космической машинерии. Я хотел дышать, но дыхание давалось с трудом. Скоро лягу, усну, а завтра начнется другая жизнь, другая вера, и я смогу смотреть на листья и цветы, не вспоминая Варвару Ярутич, ее родителей, ее кота и Сад в Вяхирях. Чудный японско-русский незабываемый Сад.
Звонок от Крэма. Профессор мягок и простодушен, кается, потряхивает повинной головой. Да, он мастер все на свете запутать, он извиняется за отнятое у меня время. Кроме того, он просит не уходить немедленно, а в течение месяца или двух, скажем до конца лета, заниматься только тем, что для меня по-настоящему интересно.
– Мне было бы крайне неприятно разрушать нашу дружбу, которой мы оба прежде так дорожили.
Что означает этот звонок? Для чего я нужен профессору?
– …Мы могли бы придумывать вместе новые топы. Поместье большое, места много. Может, приедете сюда опять.
Помолчав, я ответил, что готов попробовать, но прошу об одной любезности.
– О чем угодно, Михаил! О чем угодно!
– Пожалуйста, не уничтожайте то, что делала Варвара Ярутич.
Я ждал неловкой паузы или неприятного поворота беседы, но Крэм сказал без раздумий:
– Разумеется. Мы решим это вместе с вами.
В день концерта на небе то и дело загорались радуги. Дождь пылил, разгонялся, рушился, но ни на миг не уходило июньское солнце.
Мы шли к Дому музыки, нелепому зданию, словно нарисованному в компьютере, – по мосту через Водоотводный канал. Варвара двумя руками ухватила меня за локоть и старалась держаться поближе, чтобы спрятаться под зонтом. Она щебетала не умолкая – о поставце, который реставрирует папа, о Герберте, хищно слушающем птиц, о том, что они с мамой вывезли с поля кусты лимонника. Она зашивала тишину, не оставляя ни единой прорехи, и я был ей благодарен.
В лужах у подъездов Дома музыки качались остатки сегодняшних радуг, и я качался в странной Варвариной речи, словно листок, медленно падающий сквозь кружево птичьих писков. Какие-то слова, например «абсолютноватый» или «покупнушка», говорили, что поселяются во мне навсегда.
В светлом зале еле слышно пахло мебельным лаком, там и здесь белели голые плечи дам, пока не тронутые загаром, и от партера до самых верхних балконов гулял волнующий предмузыкальный шум. Во время концерта Варвара оживленно кивала в такт, помогала маэстро дирижировать, улыбалась музыке. Ее открытая спина выглядела скорее беззащитно, чем соблазнительно. Вдруг мне пришла в голову забавная идея: ну а если бы Варвара Ярутич сказала прямо в антракте или после концерта – не важно когда, – что хочет вернуться? Меня передернуло так, что соседи по ложе посмотрели в мою сторону. Варя, к счастью, ничего не заметила.
В антракте она пила кофе с пирожным, с удовольствием глядела по сторонам, радуясь обилию нарядных людей. Разговор зашел о Крэме.
– Между прочим, ты знал, что он никакой не профессор? Да, я услышала мельком в Эмпатико, как Рената его задирала, бедного старого малыша.