Михаил Нисенбаум – Волчок (страница 49)

Я думаю, бизнес-психологи научили клиентов принимать любые собственные слабости, подлости, постыдные поступки и искривленные страсти. Они поставили добродетель и порок на одну полку, объявив то и другое особенностями. Тысячами книг, статей, лекций и тренингов они внушают клиентам и просто интересующимся, что дурной нрав, зависть, раздражительность, агрессия суть почтенные изгибы индивидуальности, естественные завитки нашей природы. Отныне сорваться в грубость и хамить значит дать выход здоровой агрессии, идти по головам – проявить стратегию лидера, предавать – предпочесть личные интересы общественным условностям. Любой моральный принцип, любую ограничивающую идею бизнес-психологи готовы объявить социальным корсетом, тюремными стенами нашей субъективности. Объявить за деньги, разумеется. Если бы лучше платили за морализаторство, коммерческая психология тут же изменила бы свое направление.

Наконец, прикрыв тяжелые веки, доктор Карин заговорил даже тише, чем обычно:

– Благодарю вас, друзья, за отвагу и искренность, это дорогого стоит. Здесь не раз звучало слово «гордость», я чуть поверну этот камешек, чтобы получше разглядеть его грани. Скажем, не «гордость», а «высокомерие». Ведь мы в своих ощущениях и рассуждениях часто ставим себя на ступень выше других: по важности, по уму, по красоте, по национальности, да мало ли по чему. Кто-то абсолютным слухом гордится, кто-то английским языком, а кто-то кошельком. Заговорите вот при враче о народной медицине или при музыковеде о Бетховене. Вас таким холодом обдадут, мол, куда вы с юридическим рылом в музыкальный ряд. Давайте разбираться в природе высокомерия – не чтобы избавиться, а чтобы поставить себе на службу. Так вот. У нашего высокомерия два главных мотива. Первый: страх затеряться среди других, слиться с толпой, с конкурентами, с человечеством – и пропасть. Страх потерять себя. Второй страх – утратить ощущение своей исключительной ценности. Той, в которую мы верим только изнутри себя и для которой всегда ждем подтверждений извне – в виде благодарности, славы, успеха, денег. Нам нужна вера в свою исключительность. Слабенький, беззащитный, тщеславный ребенок внутри нас ждет, чтобы его хвалили, гладили по головке, чтобы просили забраться на табуреточку и прочесть стишок про деда Мороза. С этой табуреточки мы и пытаемся обращаться только к тем, кто нам похлопает в ладоши.

Карин открыл глаза и строго посмотрел на Линду.

– А тех, кто не понимает, не замечает и не хлопает, мы хотим отодвинуть, выгнать из комнаты – давайте, уходите, чужие, вы глупые, грубые, нечуткие, вам рядом со мной не место! Такой ребенок живет в каждом: и в вас, Даша, и в вас, Олег, и во мне.

Тут Олег, благотворитель, признавшийся в презрительном отношении к некрасивым женщинам, поднял крепкую руку, выпроставшуюся из широкого рукава африканской рубахи, и спросил, как быть с его особенностью.

– О, это совсем просто, – отвечал Матвей Юрьевич. – Когда вы были подростком, вас привлекали почти все женщины.

– Ну нет, не все.

– Но точно больше, чем сейчас, так? Некрасивые, как вы говорите, женщины – это те, с кем вы боитесь оказаться несостоятельны как мужчина. Вот и относитесь к ним свысока. Но ведь не со всеми женщинами нужно ложиться в постель, Олег, милый. Если вы сможете увидеть в женщинах не только приборы для измерения вашей красоты, силы и сексуальности, то сможете подружиться хоть с Медузой Горгоной. А женщины – вот мне Линда и Даша не дадут соврать, – в том числе самые красивые из них, ценят тех мужчин, с которыми можно и хочется подружиться. Прибавьте к этому, как много женщин сейчас занимает высокие посты…

Про национальное превосходство доктор сказал, мол, здесь ребенок не верит, что даже с табуретки его кто-то заметит. Поэтому он хочет вскарабкаться на пьедестал вместе с любимой футбольной командой, а то и со всем народом, разговаривать хором, но славу приписывать себе. Этими объяснениями, как мне показалось, посетители остались недовольны. Точнее, этими толкованиями Матвей Карин раздразнил их, словно бы нарочно вывел из равновесия.

За окнами стемнело, и лампы горели совсем по-вечернему. Потом все изменилось, никто даже не успел заметить, как и что произошло. Как если бы внутри души царила разруха, были ободраны стены, смыта побелка с потолка, и все нежилое, недружелюбное пространство за считанные минуты расчистилось, оделось в новые ситцы, осветилось новыми окнами и наполнилось прекрасными домашними вещами. Мирно помаргивая бесцветными маленькими глазами, доктор Карин сказал Олегу, что красивых женщин тот выбирает благодаря внутренней силе, потому что красота обещает здоровое, отборное потомство. Дарью Злотникову убедил, что она свободно может звонить первой или не делать этого, но руководствуясь своими желаниями, а не чужим мнением. Для каждого нашлись у доктора самые убедительные доводы, позволяющие принять себя в нынешнем виде и при этом почувствовать новую силу, вдохновляясь самим собой.

Матвей Карин – вот с кем хотелось дружить, вот кто может прийти на помощь, подсказать нужный ответ, изменить весь пейзаж моей жизни. Судя по взглядам моих товарищей, это чувствовал не только я. Но если Карин способен так расположить, более того, так привязать к себе всего за один день, значит, это может не только он. Неужели и мы тоже? Предчувствие своего всемогущества и уверенность в том, что все будет хорошо, – вот чем завершился этот день. А ведь завтра мы сойдемся здесь снова. Все-таки мир устроен куда лучше, чем это кажется твоим тревогам.

Мелкий дождик в темноте дышал весной. Если бы под фонарями я увидел зацветающие гиацинты, то не удивился бы. Точнее, удивился в полном согласии с увиденным.

Дома все было на своих местах, я даже посочувствовал столу, шторам и креслу, которые ничего не знают о новостях. Главное – они не знают о том, что сказал доктор Карин обо мне. Если бы они знали, то немедленно окрасились бы во все цвета поросячьей радости.

Второй и последний день игры напоминал занятия в разведшколе. Хотя мы учились только слушать и говорить. Но какая колоссальная разница была между обычным слушаньем и искусством слушанья дружеского! Примерно такая же, как между походкой упившегося матроса и изящными па прима-балерины. Как слушает нас друг, с которым мы давно не виделись? Именно друг – не ближайшие родственники, даже не возлюбленная. Так как же? Жадно? Да, но это не простая жадность, это не жадность преданного ученика или фанатичного поклонника. Те ловят каждое слово, точно им с балкона бросают золотые монетки. Внимание друга готово принимать услышанное, в нем есть те выемки, те крючки близких чувств, мыслей, воспоминаний, за которые идеально зацепляется сказанное, как бы радуясь точности совпадения.

– Если бы гайка могла радоваться идеальности соответствия болту, если бы застежка ремня наслаждалась мгновенному попаданию в отверстие, потому что одно создано для другого… Причем наслаждение тут взаимно. Вот это было бы похоже на дружеское слушанье. Вроде бы ты ждал ровно этих слов, был к ним готов и все равно удивился – как это друг умудрился так вовремя и к месту их употребить.

От этих слов доктора сделалось грустно. Как же давно не случались у меня такие разговоры! Сколько лет прошло с того дня, когда мы в последний раз вели такую беседу – быструю, как фехтование, пеструю, преображающую мысль на лету, когда из одного словца в минуту вырастает целый летний – летный – лес. Когда не можешь представить, что случится, если потянуть за ниточку имени, названия железнодорожной станции, цитаты из детской книжки – сколько всего проснется и повыскакивает наружу из нетей. А ты будешь только счастлив – и потянешься к следующей хлопушке. Сколько лет этого не случалось и с кем было в последний раз? И что же? Доктор Карин научит меня так разговаривать с первым встречным? Ни в жизнь не поверю.

Я огляделся. У Олега горели глаза, как у мальчика, которому подарили настоящий меч. Глаза Виталия затуманились мечтами, летавшими страшно далеко от этой комнаты. Что-то торжественное было в том внимании, с каким собравшиеся слушали Матвея Карина. Сегодня на нем была все та же серая ношеная кофта, те же мешковатые вельветовые брюки, но жесты стали резкими, точно боевые удары. Он рассекал на лету возражения, рубил контрдоводы, высекал акценты.

– Понять, в чем его сила, в чем его гордость, где его мысли пока не засохли, услышать его характерные обороты и ввернуть их в вашу речь. Цитируйте его, смейтесь его шуткам, развивайте его мысль так, чтобы она понравилась ему еще больше. Станьте зеркалом, в котором он будет собой любоваться! Лучшим из зеркал, самым любимым!

Комнату заливал все тот же мягкий свет, в ней по-прежнему находилось восемь, не считая Карина и меня, человек, и ни один из участников не переменился в лице. Мне одному показалось, что пространство померкло, черты лиц и вещей заострились, и воздух… В комнате нечем было дышать. Чудеса? Ни о каких чудесах не могло идти и речи. В углу в кресле восседал маленький плохо одетый человечек, который обучал богатых клиентов, как превращать людей в марионеток, как дергать за струны, управляющие улыбками, оценками, дыханием, сердцебиением. О, если бы речь шла только о чужих кошельках. Нет, этим манипуляторам-ученикам и их учителю недостаточно денег, они хотят волю подчинить, играть сердцами.