Михаил Нисенбаум – Волчок (страница 21)

Оглянувшись, я замер как вкопанный. По коридору прямо на меня надвигалась фигура с широко раскрытыми как бы для объятий руками. В то же время приходила на ум и поза огородного пугала. Через мгновенье рядом со мной оказался незнакомец. Это был довольно высокий мужчина лет шестидесяти, чернобровый, седовласый, с тонко вырезанными чертами доброго лица. Незнакомец не стал меня обнимать, но взял мою правую руку своими двумя и долго тряс ее, нежно улыбаясь. Руки его были умны и спокойны, точно руки хирурга. Мужчина поздоровался, спросил, хорошо ли я себя чувствую и не может ли он чем-нибудь мне помочь.

Пожалуй, он был самым интеллигентным человеком, встреченным за последнее время. Наверняка это один из старших тренеров, возможно, проректор института, профессор, глава научной школы. Притом как прост, как приветлив! Незнакомец проводил меня до кабинета, где, как он сообщил, меня уже ждут. Выходит, он уже знал, кто я? Напоследок мы раскланялись, так и не познакомившись. И снова человек жал мне руку с освеженной симпатией – уже на прощание.

Указанная незнакомцем дверь вела в небольшой кабинет, украшенный театральными эскизами и молодой женщиной, удобно расположившейся в венецианском кресле. Женщина улыбнулась и слабо помахала мне рукой в знак приветствия. Рука была маленькая, совсем детская, также я заметил миниатюрные, почти кукольные туфельки. Мы познакомились. Это была Алиса Кан, мы не раз обменивались письмами и говорили по телефону, но я так и не понял, чем именно она занимается в компании. Ясно только, что это человек важный, приближенный к Крэму, причем приближенный давно. Говорила Алиса тихо, с неохотой, словно бы с ленцой. Почему-то эта манера ей необыкновенно шла, хотя собеседник при этом чувствовал, что отнимает драгоценное Алисино время ненужными разговорами. У Алисы красивый разрез глаз, тайские ноздри, маленький рот. На шее – тяжелые бусы из красного агата. В колдовских комнатах на Маросейке ей самое место.

– Алиса, просветите меня. Только что я встретил в коридоре почтенного ученого мужа, который проводил меня к вам. Кто это такой?

– Это Энвер Максимович, наш завхоз.

В кабинет боком вошла дама, похожая на толстого отличника-десятиклассника. Это Вита Вальдовская, директор ИПиЛРО, Института психоанализа и личностного роста.

– Вадим Маркович звонил. То как колокол, то как комар, до сих пор в ухе звенит. Разумеется, он опаздывает.

Вита произносила двести слов в минуту, шутила, смеялась коротким смешком. При этом ее умные серые глаза неизменно оставались серьезными и настороженными. Вскоре явился Вадим, сегодня похожий на дирижера небольшого джазового оркестра. Кольнув по очереди взглядом всех присутствующих, он сел не в кресло за письменным столом, а на обыкновенный стул, точно был не руководителем, а рядовым сотрудником, пока не заслужившим право на комфорт.

– Мы ждем Антона, – сказал профессор. – Антон – носитель священного знания, без него Эмпатико увязнет в болоте.

Антон Турчин, по словам Крэма, молод, как-то связан с кино, страшно талантлив, нам ужасно повезло, что такой человек согласился с нами сотрудничать, а впрочем, кто его знает. Непонятно, к чему относилась фраза «кто его знает» – к одаренности Антона Турчина или к его согласию сотрудничать. Между тем прошло уже полчаса с начала собрания, Алиса, Вита и я то и дело спрашивали, когда же явится Антон. Наконец в коридоре раздались мягкие шаги, дверь приоткрылась, и в нее, точно в ловушку, угодило круглое распаренное лицо.

– Чертовы пробки, здравствуйте! – прелестно картавя, произнесло лицо. – Можно к вам или вы меня уже совсем ненавидите?

Сидевшие в кабинете разулыбались, понимая и всем своим видом показывая, что ненавидеть в принципе не способны, а уж Антона Турчина не стали бы ненавидеть, даже если бы умели. Поправив лиловую в белый горошек бабочку, Вадим Крэм представил всех присутствующих. Алису Кан он назвал «главным хранителем смыслов», Антона Турчина – «главным продюсером, арт-директором и архитектором успеха», меня – «главным носителем хорошего вкуса». И только Вита Вальдовская удостоилась скромного звания директора института, обделенная изящным титулом «главной по красоте» или «вице-президента по интеллекту». Видно было, что Вадим Маркович исполнен благодушия и дает понять каждому из нас важность, даже исключительность его поста.

Три полосы солнечного света легли на ореховый угол шкафа, на зелено-пунцовый ковер и на голову деревянного льва, беззвучно рычащего на чернильницу. Заговорили о делах. Вадим торжественно объявил, что первым событием в Эмпатико будет тренинг «Контракт с удачей». Только его нужно «подкрасить». В Эмпатико цена будет вчетверо, надо же как-то объяснить… Надо доказать… Надо оправдать… Все заговорили одновременно, а мне вдруг вспомнилось лицо Валентины. На днях Крэм переслал ее письмо, где она жаловалась, что два-три дня после «Контракта» она чувствовала новые силы, а теперь снова вернулась тоска.

Сегодня Вадим Маркович не был насмешливым мудрецом, врачевателем душевных недугов. Несмотря на кокетливую бабочку, он вел себя как небольшой громовержец.

– «Контракт с удачей» – промятый бренд, обсосанный, но слегка поросший мхом. Пусть его узнают, но только в новом виде. Пусть изменится, но останется неизменным. Задача сложная, понимаю. Но здесь собрались такие умы, которые расщелкают этот орешек, как тефтельку.

Вадим Маркович любил наглядные сравнения.

– Старое вино – в новый мех! – заключил он, с грозным торжеством оглядывая нас. – Но это должен быть такой мех, чтобы все ахнули. Чтобы рты открыли, кошельки. Шиншилла, куница, не знаю, что там котируется.

– Котик котируется.

Вита строго сказала, что мехи и меха – не одно и то же. Ей возразили: нечего придираться к словам. Спорили, нужно ли назвать тренинг по-новому. Не «Контракт с удачей», а как-то иначе, но о том же.

– Контратто кон фортуна.

– Птица бизнес-счастья.

– Господи, какая еще птица!

– Конструирование этого, как его…

– Господа! Господа! Пусть будет «Магия на перекрестке»! На перекрестке жизненного выбора.

– Магия! Магия! Волшебное слово!

Вдруг, словно выскочив из происходящего и перебежав в зрительный зал, я увидел сцену со стороны. В кабинете, украшенном театральными эскизами, собрались мужчины и женщины, разговор с каждым из которых – событие, угощение, мечта. Их работа – вглядываться в чужие окна, входить в закрытые для других дома, узнавать тайные истории людей, семей, компаний. Разумеется, каждому из нас изредка выпадает удача вспыхнувшей дружбы, влюбленности, встречи с попутчиком, не испугавшимся откровенного разговора, – все равно вскоре придется расстаться навсегда. Но вообще мы живем в окружении тех, о ком почти ничего не знаем. Теперь я оказался рядом с психологами, чья работа – узнавать людские тайны. Не для того, чтобы их вывести на чистую воду, пожурить, призвать к ответу. Вадим, Алиса, Вита и прочие видят то, что даже самым близким видеть не дано. Они превращают самые темные, заброшенные чердаки и подвалы в светлые обжитые комнаты, они приходят в наши истории, как спасатели пробираются под страшные завалы. Эти умы вместе создают нечто важное, пожалуй – драгоценное.

Глядя на разное тепло их лиц, я думал, как дорога возможность делать что-то вместе с ними, как вообще удивительна способность таких диковинных существ, как люди, договориться и собрать огромный трансатлантический лайнер, сыграть симфонию Шуберта или построить город вроде Дельфта и Рима. Вокруг штормит время разногласий, а мы сидим в старинной московской квартире и сообща колдуем над архитектурой великолепных фокусов, может над формулой лекарств или даже над рецептом бессмертия.

Эти мысли подсветили сцену радостным огнем. Я с братским умилением оглядел разговаривающих и внезапно снова стал слышать, что они говорят.

– Белопаз вон стадионы собирает в Тюмени.

– О, Белопаз, какой мужчина!

– В Тюмени есть стадионы?

– При всем уважении, Вадим Маркович, вы не Белопаз.

– В Эмпатико, дорогая Алиса, я буду Белопазом. В конце концов, деньги вам плачу я, а не Белопаз.

– К черту Белопаза, не кипятитесь.

– Деньги не рождаются в тумбочке.

Господи, они все еще говорили про деньги. Конечно, даже для хороших дел нужны средства. Сами хорошие дела могут эти средства приносить: платим же мы за консультацию врача или за вход на выставку. Но почему-то мне никак не удавалось сосредоточиться на деньгах, мысль соскальзывала то на беседку в умбрийских горах, то на историю Валентины, то на сценарий новой игры. Я рад сколько угодно думать об этом и никак не могу заинтересоваться тем, сколько на этом получится заработать.

Из обаятельно веснушчатого Антона Турчина мягко сыпались словечки вроде «воронки продаж», «эсэмэм», он собирал из них натюрморты и пейзажи, которыми присутствующие любовались. Стоит ему произнести: «холодные звонки» – и небольшие глаза Крэма теплеют любовью. Присутствующие смотрели на Антона, как на общего трехлетнего сына, который играет каприс Паганини в окружении ангелов и плюшевых медвежат. Царю небесный, где таких выращивают, чем поливают?

В конце совещания нам троим – Антону, Алисе и мне – поручили описать Эмпатико для будущих клиентов.

– Михаил, что вас так опечалило? – не без ехидства спросила Алиса.