Михаил Нисенбаум – Волчок (страница 18)
Вадим же Маркович, казалось, не замечал зрительских ожиданий. Весело поблагодарив гостей, он обратился к женщине, которая сидела у самого окна и почти не поднимала глаз от пола. Женщине (ее звали Валентиной) было за пятьдесят, рыхлое лицо ее принадлежало каким-то ненарядным векам, пасмурному захолустью, ноябрю. Одежда отказывалась производить какое бы то ни было впечатление: кофта и кофта, брюки как брюки. При всей болотной позаброшенности была в посетительнице значительность, связанная не с положением в обществе, а с чем-то куда более серьезным: важностью пережитого и внутренней силой. Женщина напоминала языческое изваяние, неподвижное, властное, таинственное. С вдумчиво-отсутствующим видом она слушала, как Крэм рассказывает ее историю.
Валентина трижды проходила в разных компаниях примерно один путь: с самого низа до положения второго лица. Она знала в лицо и по имени всех сотрудников, была в курсе любых событий, могла разрешить любое затруднение, дать ответ на любой вопрос. Все нити дела держала в своих руках и с каждым находилась на одной волне. Владелец мог быть совершенно спокоен: с Валентиной в фирму приходил полный порядок. Зачем же при таком удачном управлении и признании заслуг она увольнялась? Оказывается, достигнув положения главного управляющего, Валентина ждала, что ей будет предложено партнерство, но разговоров с владельцем ни разу не заводила. Он должен был сам понять, что такой ценный руководитель не может оставаться просто наемным работником, что повышение – единственная справедливая форма благодарности. Но владельцы партнерства все не предлагали, и, подождав некоторое время, Валентина уходила из обжитой и обихоженной компании в никуда. Год сидела дома, возилась с детьми, потом находила новую компанию и опять начинала все с нуля. Финал был повсюду один и тот же.
Хотя говорил один Вадим Маркович, все, не отрывая глаз, смотрели на Валентину. Вроде не завершив рассказа, добродушно и легкомысленно, как врач, не желающий заострять внимания на болезни, Крэм спросил:
– Валентина, расскажите, если вам не сложно: как относился к маме ваш отец?
Откуда он знал, что нужно задать именно этот вопрос? Что во внешности или в поведении женщины наводило на разговор о родителях? За три дня я не раз буду спрашивать себя об этом. Потому что ответом на этот вопрос послужил удивительный рассказ.
Валентина и две ее младшие сестры родились в Усть-Инсарске, полугороде-полупоселке где-то на востоке Удмуртии. Городишко новый, маленький, даже деревьев старых пока нет. По периметру бетонная стена, увенчанная ржавой колючкой. Въезд и выезд по пропускам. Единственная усть-инсарская фабрика производила спортинвентарь – хоккейные шайбы, детские резиновые мячи, боксерские груши, но это так, для виду. Основная продукция шла на нужды армии, и об этом даже по домам не принято было распространяться. Мать Валентины работала на фабрике главным бухгалтером, отец – мастером в одном из цехов, притом не самом важном: руководил вулканизацией детских мячей.
Главбух – всего лишь должность, ни о чем не говорящее слово. Мать была царицей пчел, главным человеком в городе. У кого свадьба – зовут Клавдию Федоровну, кто ребенка крестит – Клавдию Федоровну в крестные. Устроить ребенка в детский сад, выбить путевку в Крым, добыть немецкий гарнитур и доставить из Ижевска – все Клавдия Федоровна. Весь Усть-Инсарск знает Клавдию Федоровну, и она про всякого знает, кто чем живет. Кого к врачу направила, кого от тюрьмы спасла, для кого на юбилее пела – Клавдия Федоровна всего города мать.
Только у себя дома бывала помалу: как все успеешь? А когда и случалось на праздники по два-три дня побыть с мужем да с дочерьми – вроде тесно ей. Говорит слишком громко – зачем? И так ведь все слышно. И заботы домашние не ее масштаба. Отец же – маленький человек, зато всегда дома, с дочерьми. И с уроками поможет, и обед какой-никакой состряпает. Когда и форму школьную погладит. Выйдет порой во двор с мужиками козла забить, да и то нечасто. Матери нет-нет да и скажет: тебе, Клава, кто угодно родной семьи дороже. Та, конечно, возмущается – а для кого, по-твоему, колочусь, как тебе и не снилось?
То еще, видно, отца обижало, что по должности, по деньгам, по влиянию жена была недосягаемо выше него. Не только его, но и любого горожанина, за вычетом директора фабрики. Хотя иногда, может быть, даже влиятельнее директора: самые сложные вопросы в области Клавдии Федоровне решать поручали.
До конца дней Валентина не забудет тот день, когда их семья разлетелась в клочья, хоть и осталась жить все в том же доме. В этот день в большой комнате, в «зале», появился новый диван. Они с сестрами уже вернулись из школы, когда впопыхах прибежала мать, а с ней двое грузчиков. Подняли на ремнях старый кожаный диван с полкой по верху, с точеными маленькими балясинами. Долго пытались провести через дверь, потом раскручивали, потом отбили молотком боковины. Мать с красным злым лицом выметала с пустого поддиванного пола колтуны многолетней пыли.
Потом внесли новый диван, обитый рубчатой зеленой тканью, с подлокотниками под красное дерево. Новый диван пах нежильем: мебельным лаком, расплавленным полиэтиленом, подвалом с мышами. Мать спешила, расплатилась с мужчинами и убежала, даже не попрощавшись.
Вечером, как обычно, вернулся с работы отец. Он всегда приходил в одно и то же время, ровно через полчаса после фабричной сирены. Увидев новый диван, спросил у девочек, что случилось. Снова накинул пальто, вышел во двор: видно, хотел поглядеть, куда дели его любимую вещь. Старый диван был куплен вскоре после свадьбы, еще когда жили на прежней квартире. Купил его отец. Тогда мать была обычным молодым счетоводом, и кожаный диван напоминал о временах, когда отец чувствовал себя главой семьи. Так или иначе, Клавдия Федоровна распорядилась любимой, привычной вещью, не посоветовавшись с отцом, поступила так, словно того вообще не существует.
Рассказывая о ссоре родителей, Валентина говорит ровным голосом, даже ровнее обычного. Я оглянулся на людей, сидящих в комнате. История, которую нам рассказывают, настоящая, люди это чувствуют. Теперь и они стали настоящими, а значит не чужими.
Два года назад отец умер. Теперь Валентине все видится в новом свете. К чувству утраты прибавляется чувство незаживающей вины перед отцом. Рост матери, ее распространение, влияние на судьбы сотен людей – все это теперь кажется бегством от своего материнства и супружества.
– Казалось всю дорогу: мама счастлива, счастливей нас. Мы думали, вот так и надо жить, думали, что на маму похожи, точнее – должны походить. Через год после того, как отец умер, говорили с мамой, может, первый раз в жизни откровенно. Я ее спрашиваю: мама, ты счастлива была? А она отвечает: ни одного дня.
Комнату затопила тишина. Тишина не ограничивалась беззвучьем пространства внутри стен, она проникала в глубину сидящих в комнате. Эта тишина была общей на всех, но при этом секретной, единолично принадлежащей каждому из нас.
Зашумели, заспорили, утешали, расспрашивали, точно каждый был психоаналитиком или духовником. Говорили, что семейная модель перешла в бизнес, что Валентина ищет во владельце компании как бы главу семьи, ждет от него предложения и, не дождавшись, уходит по-женски – «сняла решительно пиджак наброшенный». Советовали простить мать и отпустить отца, предлагали открыть собственное дело. Как ни поверхностны и косвенны были эти советы, женщина явно оживала. Прежде она казалась суровым идолом без возраста и практически без пола, теперь у нее порозовели щеки, она расцепила пальцы рук, облегченно откинулась на спинку стула и с интересом смотрела на говорящих. Стало заметно, что Валентина способна быть Валей, улыбаться, плакать, что у нее бывают пятницы, весны и дни рождения, что она, пожалуй, иногда надевает платье и бусы.
В узком закутке пили чай за длинным деревянным столом уже как свои, понимающие, соскучившиеся друг по другу люди, почти ничего друг о друге не знающие и жадно любопытствующие. Меня занимал богатырь Виталий. Чай он пить не стал, на горку печенья, высящуюся в деревянной тарелке, смотрел недоверчиво. Казалось, Виталий и на меня глядит не без интереса: уж больно я выбивался из остальных. Вблизи было особенно заметно, насколько он молод и как старательно держится в роли взрослого, бывалого мужчины.
За свою недолгую жизнь он многое успел повидать. Учился в суворовском, поступил в зенитное ракетное училище, служил под Каспийском, потом где-то в Прибалтике, недалеко от Светлогорска. Там с другом старлеем занялись бизнесом – строили мини-отели на Куршской косе. Потом под Калининградом выкупили полуразрушенную птицефабрику. Отремонтировали, перезапустили, хотели продать, но пришлось отдать: силы были неравны.
Друг уволился из армии, вернулся домой, в Рыбинск, и Виталия позвал с собой. Занялись строительством элитных коттеджей на Волге, подружились с мэром, полпреда принимали, получили хороший подряд в Ярославле. Вскоре Виталий женился, один за другим родились двое детей. А ему и тридцати нет. Сейчас осваивает новое дело: разведение осетровых. Когда разговор зашел про осетров, Виталий ожил. Бурно жестикулируя, рассказывал про мальков, про корм, про рыбьи нравы, доставал из борсетки визитки. Показывал фотографии в телефоне: кадры осетров перемежались снимками детей. Новая фирма называется «Царь-рыба», и Виталий мечтает о строчке «официальный поставщик Кремля».