Михаил Нисенбаум – Лис (страница 64)

– Так что ты скажешь про театр? – недоуменно спросил Сергей Генрихович.

– Почему самый умный из греков дольше всех ехал домой? Два варианта: он не спешил или он не самый умный.

– Костя, ты забываешь про гнев богов.

Якорев усмехнулся и произнес:

– А я сделал компьютерную игру, простенькую. Называется «Алхимия». Там нужно ловить ретортой разные камешки и на лету превращать в золото. Хочешь попробовать?

Тагерт растерялся. Почему Костя уводит разговор от театра?

– Так что ты думаешь об Одиссее?

– Я не Одиссей.

Гениальная конструкция, придуманная Тагертом, рушилась на глазах.

– Почему?

– Я не актер.

Взывать к совести Якорева не имело смысла. Не стоило и заикаться о том, что следует выручать друзей. Раздосадованный Тагерт поглядел на плывущий по реке теплоход, сотрясавшийся от громкой ресторанной музыки, и прокричал:

– Ты без конца повторяешь «честно», «нечестно». Уселся, как судья, и свысока разбираешь грехи других. Так вот, честности в этом нет ни грамма.

Глаза Кости блеснули:

– Не понял.

– Ты твердишь: «Устал от себя», «Надоел эгоцентризм», – а в каждой фразе у тебя по два «я». «Я не то, я не се». Вот только появилась первая возможность стать не «я», тут и поплыл Якорев. Сразу выяснилось, что у него постоянная прописка в собственной неповторимой личности и никем другим он себя чувствовать не собирается.

Друзья молча подошли к причалу, где под огромным зонтом прятался сундук с мороженым.

– Ты какое хочешь? – спросил Тагерт.

– Мне нельзя мороженое. Врач запретил.

– Ну ладно, и я тогда не буду.

До самых ворот Андреевского монастыря они шагали молча. Наконец, Костя буркнул:

– Согласен.

– С чем согласен?

– Со всем. Раз ты не стал мороженое, я буду играть в твоем чертовом театре.

«В этом весь Костя, – подумал Тагерт, стараясь не слишком сиять. – Его согласие с миром всегда есть форма конфликта с собой».

Ничего не могла с собой поделать. Он не понимает и не способен понять. При всем своем уме, при всей хитрости и умении предугадывать ее душевные движения. Это неустранимое непонимание ни в чем не повинного Паши заставляло ее все чаще зажигать пожары ссор. Причин для ссор не было – Паша говорил с ней тихим плюшевым голосом, задабривал букетами, поездками, подарками. К нему невозможно придраться: влюблен, верен, высок, умен, с отменным чувством юмора. И этот безупречный человек не в состоянии понять – сколько ни бейся! – она не может просто быть рядом. Ее нужно возвращать: вырывающуюся, плачущую, убегающую. Она по своей природе должна рваться на свободу и только возвращаемая с полдороги – силой, уговорами, слезами же – способна отвечать на любовь и оставаться рядом. Таня и сама не понимала, что с ней происходит. Объясняла по-своему: Паша слишком хороший, слишком положительный, вроде – пресноватый. Хотя скучным его не назовешь. Скандалами, которые она разжигала на ровном месте, Таня перчила их отношения за двоих. Затевая ссору и потом мирясь, она оживала, а во время ссоры страдала и сходила с ума вместе с Пашей.

Если бы Татьяна Вяхирева могла по ступеням спуститься до самого основания происходящего, то удивилась бы простоте объяснения. Ей нужны не ссоры и примирения, не особенные события и романтические свидания. Чтобы чувствовать себя женщиной, Татьяне требовалось быть трудной добычей. Только в бою за нее, только в охоте на нее она могла расслышать свою ценность, женственность, свою жизнь.

Впрочем, даже если бы она добралась до причин своего недовольства, смогло бы это спасти их пару? Королюк – человек уклада. Сложившийся порядок для него свят, как дружба. Любовь для него тоже порядок, самая семейная его сердцевина. Борьба, погоня, бой не могут быть укладом – только исключением, нарушением нормы.

Никто не думал, что именно эта ссора станет последней. Она была не жарче остальных, повод – не серьезнее предыдущих. Таня и Паша порознь передвигались в узких проходах между стеллажами в магазине подарков «Супрема», разглядывая чайные наборы, чашки в форме домиков или телефонов, поющие открытки, барометры, песочные часы.

– Паш, подойди сюда, – вполголоса позвала Татьяна. – Смотри, какая коза смешнючая! Давай ее купим.

– Танюша, на что Ваньке коза? Он маленький, что ли?

– Как «на что»? Во-первых, это подушка. – Она немного повысила голос, пока без раздражения. – Во-вторых, это мило и прикольно.

– Да тут все такое: прикольное и бесполезное.

– Подушки нужны всем. А ты сам что предлагаешь?

– Предлагаю спросить у Ваньки, что ему нужно. Что ему будет приятно.

– И в чем же будет сюрприз?

– Без сюрпризов. Просто исполнение желания.

Когда много лет спустя Татьяна Вяхирева расскажет подруге историю разрыва, то назовет причину – «из-за козы».

Сидя через неделю в машине вместе с Тагертом, Королюк о тех же причинах скажет: «Не знаю. Видимо, из-за меня».

Он уже согласился купить овцу, но прибавить к ней что-нибудь стоящее: электрический чайник, тостер, хотя бы набор дисков (Ванька с женой только что въехали в новую квартиру). Но было поздно. Никакими уступками и компромиссами ссору погасить уже не получалось.

– У тебя все должно быть по часам, в голове календарик, линеечки, весы аптекарские. Совершить глупость – хотя бы овцу купить другу – где там. Ошибаться, рисковать, в лужу садиться – на это, Паша, тоже талант нужен.

Танин голос светлел праведной яростью.

– Извини. Значит, ты гораздо талантливее, чем я. Мы уже договорились, что овцу купим.

– Да причем тут коза? Не в козе дело. Мы такие разные! И вкусы разные, и мысли, и всё. Не верю я в наше будущее. И смеется твой Ванька, кстати, противно.

– Таня, что ты от меня хочешь?

– Я должна сказать? Догадайся хоть раз сам.

Они стояли на тротуаре, покинув магазин подарков. На них оглядывались прохожие.

– Полчаса назад все было хорошо.

– Не догадался? Подсказываю: оставь меня в покое!

Развернувшись, Таня зашагала прочь. В гневе ее походка казалась еще более красивой и трогательной. Тысячу раз бывало такое. Чаще Королюк плелся вдогонку, изредка, постояв, брел в противоположном направлении. Тысячу раз бывало, а вот сегодня, на тысяча первый, Павел почувствовал, что с него хватит. Если она так рвется от него уйти – силы жизни вытекали, выдыхались, отлетали от него, – нужно ее отпустить. С ним ей хуже, чем без него? Прежде он не верил в это, а вот теперь мысль пропастью разверзлась перед ним. Хотя не потому ли именно теперь он согласился поверить в разрыв, что его собственные чувства к Тане пошли на убыль?

Павел подошел к машине, но садиться внутрь не стал. Сырой теплый воздух нес свои волны на него, и Павел чувствовал это касание как спасительное, целебное равнодушие. Все, что не имело отношения к его любви и беде, было теперь его другом.

По четвергам посетителей принимал ректор. Однако уже третью неделю выздоравливающий Игорь Анисимович работает дома, отменять дальше прием невозможно, и Елена Викторовна, только в этом году назначенная на должность первого проректора, принимала посетителей дважды – за себя и за ректора. То ли из-за того, что за время отсутствия Водовзводнова число желающих умножилось, то ли с непривычки, ректорский прием вместо отведенных двух часов занял четыре. К счастью, осенью вопросов о поступлении почти не возникает, только у одной посетительницы было заявление о переводе из Омского университета, и все-таки пока на ректорском месте Ошеева чувствовала себе не в своей тарелке. Между прочим, она принимала визитеров в собственном, чрезвычайно тесном проректорском кабинете, где к трем часам дня сделалось невыносимо душно.

Наконец прием завершился, и Елена Викторовна собралась на обед и потянулась открыть форточку. Неожиданно зазвонил телефон. Не внутренний, не внешний городской и не служебный сотовый. Зазвонила ее собственная «нокиа», по которой она разговаривала только с матерью и личными знакомыми. Этот номер знали только свои. Даже по делам серовановской фирмы, в которой Елена Викторовна приобрела статус партнера, звонили на служебную «моторолу». Ни номер звонившего, ни бодрый мужской голос были ей не знакомы.

– Елена Викторовна! Приветствую. Как вам кабинет? Чуть поболе лифта, точно? – смех у незнакомца приятный, но откуда он знает про кабинет? Откуда знает ее номер?

Между тем голос продолжал:

– Генерал-майор Матросов, замминистра. Когда-то давно трудился на вашем месте.

Ошеева слышала историю про Матросова. Не от ректора, от других: Игорь Анисимович не любил вспоминать этот эпизод. Знала и о нынешней должности Матросова, но ни по университетским делам, ни по бизнесу никогда не сталкивалась с МВД. По крайней мере понятно, что для чиновника уровня Матросова добыть номер телефона несложно.

– Чем могу быть полезна? – учтиво спросила Елена Викторовна, пытаясь вспомнить имя-отчество собеседника.

– Можете и даже очень. Учится у вас мой поросенок, младший, в этом году должен диплом защищать. Вообще он на красный диплом идет, хотя теперь это никому не надо… У него со второго курса трояк по философии. У меня к вам просьба, Елена Викторовна – от бывшего проректора к настоящему: можно организовать пересдачу на данном этапе?

Организовать пересдачу, мгновенно подумала Елена Викторовна, дело нехитрое. Даже без пересдачи – просто улучшить оценку через завкафедрой. Но это Матросов. Бывший соперник, даже враг Водовзводнова. Что будет, если он узнает? И зачем Матросов звонит именно ей? Понятно, ректору звонить не с руки. Возможно, это какая-то проверка…