Михаил Нисенбаум – Лис (страница 51)

Сольцев смущенно хмыкнул. У Анны Богдановны, скорее всего, и компьютера-то нет, не то что интернета.

По дороге домой он видел, что солнце прорубило в облаках морозную полынью.

К вечеру счетчик дрогнул и заморгал цифрами. Черные страницы наводнили невидимки. Они шныряли со вкладки на вкладку, не произнося ни слова, не издавая не звука. Василий Сольцев, следя за беззвучными визитерами, чувствовал щекочущий холодок признания. На другой день поток невидимок усилился, но ненадолго – за пару дней толпа превратилась в группу экскурсантов, от которой осталась пара душ, как и прежде, незримых.

Демиург Сольцев впал в отчаяние. Никто никого не разоблачал, не исповедовался, не делился опытом, даже не болтал по пустякам. Его дворец виртуальной справедливости стоял пустой, как ад после Страшного суда. Но почему? Может, посетителей отпугивала чернота стен? Или отсутствие фотографий?

Тут бы и утихомириться правдолюбцу, забыть про свой замок разоблачений и жить дальше. Это было бы лучше, несравненно лучше. Впрочем, если бы люди прислушивались ко всем подсказкам судьбы, то и не было бы никаких людей. Собираешься извлекать уроки из всех чужих ошибок – не покидай материнскую утробу. Так или иначе, поздним вечером в конце марта в уме Василия Сольцева проскочила искра.

Прикоснувшись к своим волосам, Василий получил сухой разряд и от неожиданности подпрыгнул. Вероятно, это была последняя подсказка, но и ее ужаленный собственным электричеством студент к сведению не принял. Вспыхнула настольная лампочка, защелкали, точно осыпающаяся галька, черные клавиши:

– Страх и ненависть в ГФЮУ

– Препод всегда прав

– Студент – тварь дрожащая?

– Монстры нашей деревушки

– Методист, на чьей ты стороне?

На черном пустыре сайта, как из-под земли, возникли семь форумов, семь вече, семь конвентов. Да что там конвенты. Таких конвентов здесь будут сотни. Главное не это. Главное, что на каждой площади, в каждом зале, на каждой трибуне появился человек. Откуда? Ниоткуда. Из ночной темноты. Из наэлектризованного воображения, из тех самых искр, сверкая доспехами, выскакивали двойники Сольцева, счастливые дети вымысла:

Комиссар Мерде, 1 курс

Фредди Крюков, 3 курс

Голос Разума, 2 курс

Варвара Груббе, 1 курс

Сачок-ботаник, 4 курс

Странные эти персонажи, вместо того чтобы оглядеться и тишком постоять в каком-нибудь темном углу, громко и возмущенно заговорили, причем не друг с другом, а с кем-то еще более невидимым, чем они сами. Например, оратор по имени Голос Разума поднялся на трибуну в пустом зале, где у входа висела вывеска про дрожащую тварь, откашлялся и завел такую речь:

– Отмотав одиннадцать лет в средней школе общего режима, мы вышли на свободу взрослыми людьми. Мы сами выбрали, работать ли, учиться или совмещать то и другое. Почему же вопрос, как с нами обращаться, до сих пор не решен? Почему для Седова один и тот же человек – Гриша и «ты», а для Лисицына – Григорий Александрович и «вы»? Почему опаздывающему студенту методистка делает замечание, а опаздывающему преподавателю нет? Почему г. Уткин может снять с семинаров двадцать пять студентов и отправить на какую-то манифестацию на Старой площади, куда ни один из этих ребят по доброй воле ни за что бы не пошел?

Задав еще несколько опрометчивых вопросов, Голос Разума призывал кого-то, прячущегося в черных кулисах, создать комитет в защиту прав студентов.

Варвара Груббе с усмешкой на красивых, хотя и невидимых губах, рассказывала об инспекторше Тамаре Рустемовне, которая днями напролет варит у себя в кабинете супы и соусы на портативной электроплитке, а долговязый Комиссар Мерде поведал невообразимую историю о том, как сдавал экзамен по уголовному процессу студент-тунисец Абу-Бакер. Комиссар не скупился на краски, расписывая передачу преподавателю Бученкову французского тостера, и даже позволил себе щегольнуть: дескать, зачетка Абу-Бакера выскочила из подаренного тостера сразу с бученковским автографом.

И случилось небывалое. Стоило прозвучать этим словам в космической ночной пустоте, как на одной из площадей раздался звук шагов и чистый девичий голос произнес:

– Давайте обсудим Уткина!

Если и существуют в мире слова, способные вывести бытие из небытия и переменить ход вещей, то фразу «Давайте обсудим Уткина!» следует признать одним из самых действенных заклятий. Надо хранить ее за зубами или в еще менее доступных местах, потому что фраза про Уткина способна вызвать оползни, сходы лавин, помутнение кристаллика, обвал курса японской иены, мор, глад и рожу. Рожу – в особенности. Как только девичий голосок вызвонил эти три слова, началось невообразимое. Все пришло в движение. Из-под пола, из-за стен, через щели и кракелюры повалили изувеченные, забинтованные, болезненно дергающиеся жертвы профессора Уткина. В мгновение ока образовалась очередь из желающих высказаться, выкрикнуть проклятье или тихо всхлипывать на глазах всех сочувствующих.

Прошло совсем немного времени, и голоса залили каждое собрание. Голоса возмущались, насмешничали, перебранивались, то слагаясь в скорбный хор, то разделяясь на партии. Писали о преподавателях, которые половину семинара тратят на рассказы о себе и на агитацию советского прошлого, о грубости замдекана, о лаборантках, которые учатся на вечернем и получают зачеты по звонку завкафедрой, про дикие наряды Марты Густавовны, про новый «мерс» профессора Прасолова. Злословили и об аудиториях, и о буфете с буфетчицей, и друг о друге.

Понемногу к голосам обличителей стали прибавляться выступления защитников. Нашлись адвокаты и у разбалованных лаборанток, и у Прасолова с его приобретением, и даже у Уткина. Рядом с прежними форумами строились новые, и Василий Сольцев смотрел за гудящими рядами ульев с высоты, не успевая не только затесаться во все разговоры, но даже охватить происходящее.

Иногда начинало казаться, что он знает каждого невидимку в лицо, дружит с ним много лет. А порой возникало ощущение, что сотни людей в масках псевдонимов – это его армия, товарищи по оружию, отряд отборных борцов с неправдой. Случалось и так, что за какой-то маской мерещилось лицо соглядатая, предателя, а то и преподавателя. Такое бывало, когда в гомоне правдолюбцев вдруг раздавался голос, что в университете все не так уж и плохо, это один из лучших вузов страны, а критиканы – просто бездельники, которые вместо учебников суют нос, куда не следует.

Но главное – не проходило и дня, чтобы, погружаясь во мрак своей «камеры правды», Василий Сольцев не ждал встречи с переодетой Радой Зеньковской. Он ни разу не сказал ей о сайте. Почему? Возможно, понимал, что она немедленно примется отговаривать его от опасной затеи. А если так, начнутся споры и ссоры. Притом что даже Раде он здесь уступить не сможет. И все-таки он надеялся, что Рада хоть изредка заглядывает сюда и, не зная, кто создатель и владелец сайта, читает написанное, удивляется, смеется. Он чувствовал себя лесным зверем из сказки, незримо оберегающим возлюбленную: «Много в палатах душ человеческих, а только ты их не видишь и не слышишь, и все они вместе со мною берегут тебя и день и ночь».

Глава 14

Две тысячи третий

Стоило ей появиться – даже не в аудитории, а на щербатом крыльце университета, в дальнем корпусе или свернуть с Грузин на Зоологическую – Сольцев чувствовал жар. Пылало лицо, пересыхали губы, раскалялись дыханием ноздри. Точно тонкая щепка рядом с побелевшим от огня металлом, он готов был, покрывшись испариной смолы, отдаться природе огня, полыхнуть и исчезнуть в невесомости. Жарко было еще и от стыда – казалось, все вокруг видят, как горит его лицо и почему.

Главное, чему Сольцев не умел сопротивляться, – Радин голос. Точнее даже не сам голос, а та лепестково-тонкая чистота, с которой она выговаривала гласные и согласные. Если бы можно было устроить, чтобы ее голосом произносилось все, что он слышит, если бы мир был озвучен только ее голосом! Любое слово, сказанное ей, проникало ему в дыхание, в кровь, в кости, как бы прикасалось ко всем глубинам нежными прохладными пальчиками.

Была у нее и другая власть: власть малости и жалости. Сырой весенний вечер. Рада плачет, сердито отвернувшись: на белое пальто попали брызги грязи. Сольцев растерянно кружит рядом, уговаривает, мол, отойдет, дай высохнуть, ну не плачь:

– Рада не рада. Рада рева.

– Мое же пальто, не твое.

– Сошьем тебе черный плащ. Будем летать над крышами…

– Да, как ворона с галкой.

Сердце Василия, тело Василия, весь Василий не могут вместить всей любви, которая сейчас рвется утешить Зеньковскую, горюющую из-за пары брызг на пальто.

– К Литкину на день рожденья? Нельзя ли сразу на поминки?

Василий ершился, петушась. Или, напротив, петушился, ершась:

– Вася, ты совсем дурачок? – Рада покрутила у виска пальцем, словно подвивала невидимый локон.

– Зачем нам этот столб с бакенбардами?

– Хорошо, это я пойду к Роберту, а ты просто будешь меня охранять.

Он пошел, как не пойти.

К Роберту Литкину в гости не ходили ни разу, хотя он жил ближе всех к университету. Собственно, в гости вообще ходили мало: дома родители, далеко, да и зачем в гости, если можно в кафешке зависнуть. Но завалиться в гости к Роберту, живущему в двух шагах, не приходило в голову никому. Высокий, плотный, громогласный, с никогда не смеющимися глазами, боксерской стрижкой и черными, словно нарисованными бакенбардами – Литкин пребывал в убеждении, что все вокруг ждут не дождутся, когда он выскажет свое мнение. Прямо дыхание затаили: что же скажет Роберт? одобрит или осудит? Поэтому говорил он громко, наотмашь, храня на лице брезгливо-неподкупное выражение. Впрочем, иногда выходило забавно. К примеру, являлся Витя Галямин в брусничном кителе с золотыми пуговицами и толстой цепью на борцовской шее, а Роберт возглашал на всю аудиторию: