Михаил Нисенбаум – Лис (страница 45)

Часто он ловил себя на том, что смотрит на министерскую печать – синий штамп в двойном кольце с двуглавой византийской птицей внутри – и думает о Тане, потому что птица напоминает о фамилии «Вяхирева», о ее отце-судье и о доме на Котельнической.

– Павлик, не спи, замерзнешь! – весело окликал из параллельной вселенной голос начальника, отставного военного.

Время вздрагивало, и Павел Королюк снова бросался в июльское марево.

Известен был день возвращения семейства Вяхиревых из Болгарии, но часа Павел не знал. Если бы можно было приблизить прибытие каким-нибудь физическим усилием, Королюк бы сил не пожалел. Но время шагало медленно, увязая в мягком от жары асфальте. Наконец день приезда настал. Домашний телефон на Котельнической отвечал прочерками долгих гудков, Танин мобильный – английскими отговорками.

Между звонками Королюк вспоминал объяснение, которое случилось ровно за день до Таниного отъезда. Наверное, оно бы произошло и раньше, но это был единственный день, когда они не ссорились. В тот день, точнее, в тот вечер Павел оказался в такой счастливой жизни, о которой, казалось, всегда мечтал. После работы он зашел за Таней в дом на Котельнической, и уже эта дорога к объятому солнцем замку наполняла его радостью. Таня в бело-голубом легком сарафане, босоногая, с милыми косичками, открыла ему дверь. В прихожей хвойно пахло мастикой – недавно натерли паркет, – и солнце качалось в янтаре дверцы платяного шкафа, в летних плащах на вешалке, ерошило Танины волосы.

Она кормила его ужином на кухне, словно он был мужем, вернувшимся с работы. Потом они шли по мосту через Яузу на бульвары, и старинные дома были так же загадочно-веселы, как их разговоры. Таня пританцовывала, кружилась, приказывала Павлу улыбаться. На скамейке в Морозовском саду они сидели молча, и вдруг Королюк понял: сейчас или никогда. Стараясь не коснуться Таниного уха, он сказал:

– Танюшка, я ведь тебя люблю, понимаешь?

Выговаривая признание, он вдруг поймал себя на том, что говорит тем самым умильно-плюшевым голосом. Павел испугался, что сейчас Таня отодвинется, съязвит, поднимется со скамьи. Но она сказала:

– Давно бы так. Я уж думала, тебе никогда пороху не хватит.

Королюк так сжался из-за своего голоса, что даже не сообразил спросить, любит ли его Таня. Он чувствовал, что сбросил с плеч огромную тяжесть, все самое страшное отныне позади. В ее поцелуях была такая самозабвенная сила, что сомневаться во взаимности не приходилось. Когда они расставались у подъезда ее дома – прекраснейшего дома в Москве и в мире! – Королюк не только позабыл о своей оплошности, но знал, что любим и счастлив навсегда.

Телефон отозвался около пяти. Услышав Танин голос, Королюк почувствовал такие удары в груди, как будто сердце пыталось доскакать до Тани в несколько прыжков.

Она сказала «привет» радостно, но не с той радостью, с какой бросаются к любимому после долгой разлуки. Так радуются однокласснику, которого случайно повстречали через год после окончания школы. Как будто не было того свидания и объяснения в любви, как будто они никогда не были парой.

– А что мы будем делать? – спросила Таня, когда Королюк предложил встретиться.

«Что? Какая разница, что! Разве ты не хочешь меня видеть? Меня, а не что-то занимательное, что я обязан придумать, чтобы ты согласилась на встречу с ненужным мной». Он не говорил таких слов даже мысленно, но чувствовал именно так. Назавтра Королюк стоял у фонтана перед Большим театром. Букет бледно-розовых гвоздик он держал головами вниз: мама говорила, что так цветы дольше хранят свежесть. Вода качалась блестящими лопастями, распадаясь на брызги только над самой чашей. Чтобы развлечься и не слишком нервничать, Королюк разглядывал гуляющих. Рядом с фонтаном, неподалеку от могучих белых колонн, люди казались веселыми и праздными.

Вяхирева опоздала на полчаса, и Королюк уже не волновался, не злился, а пребывал в упорном отчаянии. Он не сойдет с места и будет ждать хоть до ночи, хоть до утра.

– Ой, смотри, все цветы в каплях! – Таня и не думала извиняться за опоздание. – Ты любишь гвоздики?

– А ты, надо понимать, их не любишь?

Она не ответила.

– Так куда мы пойдем? – Таня поглядела на черную квадригу, потом куда-то через фонтанные струи, наверное, на «Метрополь».

«Если бы она не хотела меня видеть, то не пришла бы», – подумал Павел, взглянув на надменно улыбающийся профиль.

– У меня два билета в кино на девять.

Вяхирева молчала.

– Не хочешь в кино? Давай сделаем, что ты хочешь. Давай по-твоему, я согласен.

Таня не взяла его за руку, просто дала знать, что они уходят. Она шла на пару шагов впереди, долговязый Королюк плелся за ней. Он никак не мог взять в толк, почему Татьяна так холодна, чем он ей насолил и, главное, когда? Две недели она отдыхала на море, у него безупречное алиби. В чем дело? В гвоздиках? Слишком дешевые? Слишком дежурные? Купил билеты в кино, не спросив ее? Одет не так? Королюк понуро поглядывал на маленькую фигуру, звонко вышагивающую впереди походкой рассерженной танцовщицы. Горячий воздух перестал казаться по-курортному праздным, Королюку показалось, что он задыхается.

В начале Неглинки Вяхирева вдруг остановилась. Королюк увидел, что она по-прежнему напряженно улыбается.

– Тебе не кажется, что наши отношения дрейфуют в сторону обыденности?

Это была явно заготовленная, не первый день полируемая фраза. Королюк был настолько поражен, что минуту не мог вымолвить ни слова. На предыдущей встрече он признался в любви. Возможно, это было не самое впечатляющее признание, возможно, кто-то когда-то объяснялся ей красивее. Но обыденность – это если бы он признавался Вяхиревой в любви сорок раз в одних и тех же выражениях. Они не виделись две недели, он еле дождался, когда она вернется. Если такая жизнь обыденна, что он может ей предложить? Королюк не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Ты что, кино тоже не любишь?

– Паша, ты, кажется, вообще неспособен понять, что такое женщина и чего она хочет.

Ссора закипела мгновенно, причем выдержка Королюка не только не могла погасить Танин гнев, но даже как будто разжигала его еще больше. Почему она каждый раз так злится? Что он делает не так? Конечно, дело не в кино и не в гвоздиках, не в том, что он не миллионер и, кажется, даже не в том, что у него не хватило фантазии предложить возлюбленной менее стандартную программу свидания. Тогда в чем?

Каждый раз Королюк чувствовал, что за Таниным недовольством стоит нечто большее, чем повод для нынешней ссоры. Ни Вика из шестой группы с ее «развратными ухмылками», ни футболка с надписью: «Улыбни свой улыбатор», в которой Королюк надумал показаться Вяхиреву-отцу, не могли объяснить такого накала и длительности ссоры. Но сколько он ни пытался доискаться до истины, Таня отказывалась отвечать или настаивала, что футболка была еще безобразнее, чем ссора.

Не глядя на Таню, Королюк предложил проводить ее домой. В гневе махнув рукой, она размашисто вернула букет (он почувствовал капли воды на лице) и побежала прочь по Неглинной.

Марфа Александровна консультировала по вторникам. В этот же день консультации проводили ее верные соратницы («клевретки и прилипалы», как мысленно определял Тагерт). Точнее, самый близкий их круг – всем желающим просто не хватало места в расписании. С самой Антонец Тагерт еще готов был повстречаться. Но разговаривать при ее подхалимах – увольте, ха-ха-ха.

Он устал от гнева. Если ему так плохо наедине с собой, значит, враг не только снаружи, но и внутри. Тагерт мысленно облетел себя по орбите и обнаружил бедного циркача, который за восхищение и аплодисменты готов на самые опасные трюки, но может зачахнуть от невнимания, от неодобрения. Чьего же одобрения он жаждал? Людей, которых не знал и даже не всегда уважал?

Дело не в людях, а в самом Тагерте. Почему он так рвался увеличить курс своей латыни? Только ли для пользы? Или хотел вознестись в глазах ректора и студентов? А если так, чем он лучше Антонец? Рассудок наспех строил лесенку аргументов, необходимых для примирения. Сергей Генрихович поймал себя на новом ощущении – он сочувствовал Марфе Александровне, пожилой даме, которой осталось всего пять лет до пенсии, у которой есть сын, любимый внук. То, что случилось потом… Как еще могла себя защитить пожилая дама?

Из какого-то упрямства Тагерт не захотел ни с кем обсуждать свое увольнение. Собственно, единственный, с кем он теоретически мог бы поделиться своей бедой – Паша Королюк. Королюк был другом, но при этом оставался студентом университета. Все, что происходило на кафедре и в ректорате, – дела внутренние, цеховые, они не должны касаться студентов. Так чувствовал Тагерт. Что еще важнее, ему не хотелось предстать перед юным другом в роли потерпевшего и побежденного.

В главном корпусе гулко поблескивала пустота: вечерников пока не было, оставшиеся дневники толкались во втором дворике или возле кафедр. В другой день, наслаждаясь зеркальным эхом, Тагерт нарочно печатал бы шаги как можно четче, но сегодня ступал почти неслышно.

Перейдя во второй корпус и поднявшись на пятый этаж, Сергей Генрихович почувствовал, что краснеет. Лицу стало жарко до духоты, до удушья. «Ты во всем виноват сам. Сам, сам, сам», – проговорил он мысленно и остановился у двери с табличкой: «Зав. кафедрой иностранных языков». Вытерев мокрые ладони о брюки, латинист постучал в дверь, оказавшуюся полой: звук вышел гулкий и пустой.