Михаил Нисенбаум – Лис (страница 28)

– Наконец-то и вы, Марфа Александровна, навестили мое скромное обиталище.

Антонец ответила учтивой улыбкой, ожидая продолжения.

– Что ж, давайте о деле. До ректората дошли сведения о том, что некий преподаватель на вашей кафедре нарушил субординацию, поставив вас и меня в неудобное положение.

Марфа Александровна так удивилась, что едва удержалась от того, чтобы сказать колкость. Если бы ректор не позволял преподавателям наносить подобные визиты, никаких неудобных положений бы не случалось. Вместо этого она произнесла:

– Наша кафедра занимает в институте скромное место. И я как руководитель кафедры стараюсь следовать правилам, а не бегать по высоким кабинетам с разными рабочими вопросами.

– Поверьте, Марфа Александровна, ректорат это знает и высоко ценит. Когда ваш подчиненный приходил сюда, я был в полной уверенности, что он явился по вашему поручению.

Эту фразу Антонец восприняла как отговорку, но важнее другое: оправдываясь перед ней, Водовзводнов признавал ее правоту и не пытался выгородить Тагерта, взять его под крыло. Она склонила голову, что можно было расценить и как знак согласия, и как уклонение от комментариев по поводу сказанного. Очевидно почувствовав, что для устранения последних сомнений необходим какой-то вердикт, финальный жест, ректор сказал:

– Скажу вам по секрету, Марфа Александровна, скоро вся система наших отношений с преподавателями изменится таким манером, что подобные выкрутасы разных тагертов-шмагертов станут попросту невозможны. Все преобразится, отладится и устроится к общему удовольствию. А вашему латинисту надо хорошенько щелкнуть по носу, чтобы научился уважать кафедральное руководство.

Покидая ректорский кабинет, Марфа Александровна уносила сложный букет впечатлений: облегчение (Водовзводнов встал на ее сторону, и конфликтовать с начальством не придется), торжество (выскочке Тагерту обещан унизительный щелчок), сомнение и тревогу. Если латиниста велено учить уважению, кто должен этим заниматься? В чем истинная суть ректорских слов? Ясно, что от Тагерта он открестился, никакому уважению к кафедре и к заведующей латиниста не научить: горбатого могила исправит. И про какие перемены говорил Водовзводнов?

Дойдя до собственного кабинета («скромное обиталище» – вспомнила она), Марфа Александровна открыла форточку, впустив холодный воздух, села за стол и сразу успокоилась. Что делать дальше, покажет время, а сейчас все силы и обстоятельства на ее стороне.

Всякий раз, входя в здание Госкомвуза на Тверской, Игорь Анисимович мысленно отмечал, что в его институте обстановка поживее. Может, причина в обилии юных лиц? Или само дело веселее?

Ждать в приемной не пришлось: в дверях Игорь Анисимович столкнулся с Шумилиным. Яков Денисович Шумилин, ровесник Водовзводнова, был гораздо выше ростом, одевался с той официальной невыразительностью, какая принята в небогатых министерствах. На лице Шумилина сохла обычная вопросительная улыбка, в которой предупредительность соединялась с готовностью вежливого отказа.

Интересно, что секретарша у Шумилина, одетого в тусклый конторский камуфляж, – яркая, как бразильский карнавал. Оказываясь в приемной, Водовзводнов каждый раз едва удерживался, чтобы не хмыкнуть или даже присвистнуть при виде этой вызывающей сексапильности. Тут Госкомвуз дает институту фору – куда там Саше с Пашей.

– Вот, Яков Денисович, презент вам из будущего.

Водовзводнов вынул из портфеля небольшую коробку, испещренную иероглифами.

– Помните, какие прежде магнитофоны были? С половину стиральной машины. Поставил дома – полкомнаты как не бывало. А вот капиталисты чего удумали. Целый магнитофон – величиной в ладонь.

Шумилин смущенно благодарил: ни к чему такие дорогие подарки, да еще везли, небось, из заграницы.

– Вам ни к чему, а сын будет доволен, голову даю на отсечение. Можно в кармане носить. В Европе и в Японии так все ходят.

Довод о сыне, очевидно, попал в цель. Шумилин тепло пожал ректору руку и убрал коробку в ящик стола.

– Чем могу быть полезен, Игорь Анисимович? – спросил он с тусклой улыбкой.

Водовзводнов напомнил о выборах ректора.

– Конечно, о чем говорить? Все устроится наилучшим образом. Лишь бы ваши подчиненные не слишком вольничали.

Игорь Анисимович протестующе выставил вперед ладонь, как если бы приказывал остановиться подъезжающему автомобилю.

– Могли бы и не тревожиться. Приехал бы сам Петр Александрович, – продолжал Шумилин.

Прощались, как старые друзья. А что же, друзья и есть, подумал Водовзводнов. В этом комитете, да и в других, друзей у него немало. Игорь Анисимович вспомнил, что еще не куплен подарок для Караева, к которому он приглашен на день рождения.

– Леша, давай заскочим в ГУМ минут на двадцать, – распорядился он.

Машина свернула в Охотный ряд и плавно понеслась в сторону Лубянки.

Чугунная каслинская ваза была такой тяжелой, что пришлось вызывать водителя. Уже в своем кабинете, поглядывая на подарок для Султана Вагизовича, ректор пытался вспомнить о чем-то, связанном с вазой, о чем-то не вполне приятном: то ли о несделанном деле, то ли о неучтенном обстоятельстве. «Надо бы в отпуск хоть на недельку», – подумал он, выдвигая ящик, где лежала зажигалка. Он нажал на ребристую кнопку, из сопла с приятным сухим звоном вылетел хвостик пламени, и еще не успев прикурить, Водовзводнов вспомнил о потерявшейся записи в блокноте.

– Пригласите Жильцову ко мне, – коротко попросил трубку.

Валентина Матвеевна явилась при новой прическе и с новым цветом волос, тоже светлым, но не платинового, а бледно-золотого оттенка. В другой день Игорь Анисимович непременно сделал бы комплимент. Тем более после разговора с Шумилиным, мужем Жильцовой. Но сейчас ректор заботливо спросил:

– Валентина Матвеевна, хорошо ли вы себя чувствуете?

Прекрасно, встревоженно отвечала Жильцова, грех жаловаться.

– Не взять ли для вас помощника или, скажем, заместителя?

Секретарь приемной комиссии перепугалась не на шутку, но отвечала по-прежнему сдержанно: до сего дня справлялась сама и впредь надеется не подвести.

– Хорошо, коли так. – Водовзводнов смотрел не на посетительницу, а на позолоченную крышку чернильницы. – А мне вот, похоже, без помощников не обойтись. Смотрю в свои записи по приему за прошлый год, и у меня цифры не сходятся.

– Игорь Анисимович! Христом богом клянусь ответственно! Хотите, здоровьем сына поклянусь? У нас – как в аптеке.

– И даже хуже, – парировал Водовзводнов. – У нас – как в хирургии. Кто-то отрезает лишнее. Может, у нас второй ректор имеется?

– Матерь божья! Что вы такое говорите?

– Прошу принести списки всех, кто зачислен в прошлом и нынешнем году по ректорской программе. Желательно в алфавитном порядке.

Валентина Матвеевна, хоть и была до крайности встревожена, тотчас поняла, что означают слова «ректорская программа». Прижав руку к сердцу, она направилась к двери, ничуть не ускорив шаг.

В кабинете Валентины Матвеевны Жильцовой много цветов, за которыми она ухаживает сама. За листьями плюща почти не видно стен – только часы и перекидной календарь в раме резной зелени. Чтобы немного успокоиться, Валентина Матвеевна срезала ножничками засохшие листы герани и поливала из маленькой лейки скутеллярии.

Никаких расхождений быть не может, она внимательно следила за каждым именем, была знакома с каждым абитуриентом из ректорского списка, общалась с родителями, сотни раз поднималась в кабинет ректора. Что если он сам забыл кого-то вписать в свой тайный блокнот? Вечно у него поездки, встречи, командировки, делегации. Матросов безвылазно сидит на месте, а Игорь Анисимович, дай бог ему здоровья, порхает туда-сюда. Да вот и поговаривают же, вроде собирается он уходить из института. То ли в Конституционный суд, то ли в Таможенный комитет, то ли в администрацию.

Переписывая ровным ученическим почерком фамилии привилегированных перво- и второкурсников, Валентина Матвеевна то и дело укоризненно качала золотистой головой. Через два часа она вновь была в приемной.

– Игорь Анисимович отъехал, – сообщил секретарь.

– Обещал вернуться? Велел сегодня же к нему с докладом.

– Вроде обещал. – Паша с улыбкой пожал плечами, глядя на Сашу, а не на Валентину Матвеевну.

На выходе из приемной Жильцова столкнулась с Игорем Анисимовичем. Водовзводнов входил не один, а с гостем, да не простым. Это был недавно назначенный Генеральный прокурор, который поздоровался с Валентиной Матвеевной. Ректор же, кажется, напрочь забыл о своем поручении и о дневной сцене. Кивнув, прошествовал мимо.

Проводив взглядом спины мужчин, Валентина Матвеевна подумала: «Точно уйдет. К чему тогда все эти проверки и придирки?» Она, слава богу, не девочка. Хотя какая она будет, новая-то метла? «Может, еще поплачем по Водовзводнову».

Но Водовзводнов не забыл. Он любил отложить разговор или решение, чтобы у подчиненного было время как следует прочувствовать напряжение и даже вообразить, что неприятности растаяли, исчезли сами собой. Пусть знают: он не из забывчивых.

Наутро после дня рождения Султана Караева секретаря приемной комиссии Валентину Жильцову снова вызвали в кабинет ректора. «Со списками», – дважды подчеркнул секретарь. Валентина Матвеевна поправила перед зеркалом, увитым плющами, и без того безупречную прическу, вздохнула и решительно двинулась по коридору.