Михаил Нисенбаум – Лис (страница 24)

С самого начала заседание шло негладко. Долго обсуждали отчет комиссии по Волгоградскому филиалу, потом этот никому не нужный спор о часах по конституционному праву зарубежных стран. И каждый раз шумели одни и те же: Бесчастный, Равич, Чешкин. У Чешкина такой характер: не упустит ни одной возможности привлечь к себе внимание. Что обсуждают, какую позицию отстаивать – ему все равно. Равич – буквоед, к каждой запятой прицепится. Хочет быть бо́льшим католиком, чем папа римский. Но хуже всех Бесчастный. Этот даже не скрывает свою цель – занять ректорское кресло на ближайших выборах.

Он, Водовзводнов, день за днем строит вуз, отлаживает учебный процесс, приглашает лучшую профессуру, пользуется любым случаем напомнить об институте в Госкомвузе, в мэрии, в Администрации, а этот щелкопер хочет жать, где не сеял. Главное, вопить побольше и распускать павлиний хвост. Тоже мне, звезда эфира.

Наконец, подошли к главному пункту. Водовзводнов коротко изложил условия: статус университета дает другое финансирование, ставки, академические надбавки, больше возможностей для дружбы с госструктурами и госкорпорациями. Диплом университета ценится выше. Впрочем, для получения нового статуса придется кое-что изменить. Игорь Анисимович принялся было перечислять планируемые шаги, но тут увидел, как Бесчастный поднимает руку, а за ней тут же поднимается сам, даже не дождавшись окончания ректорского выступления:

– Господа! Дамы! Университет – это прекрасно. Но нашему институту полвека, у нас славное, давнее имя. Диплом ОЗФЮИ получали многие знаменитые люди, в их числе те, кто сейчас находится в этом зале.

Бесчастный недвусмысленно намекал на то, что он, в отличие от Водовзводнова, – выпускник ОЗФЮИ и имеет больше причин считать себя патриотом института.

– Давайте добиваться новых возможностей, но при этом сохраним дорогую память о прошлом. Я за сохранение прежнего названия. Пусть вместо «общесоюзного» будет «общероссийский», я не возражаю.

Игорю Анисимовичу привиделась гигантская мухобойка, которой он не задумываясь прихлопнул бы прямо сейчас выскочку и пустозвона. Выступление Бесчастного – демагогия, провокация ради провокации. Разумеется, теперь Ученый совет принялся обсуждать славное имя ОЗФЮИ, вспоминать ветеранов, выпускников, трудные годы. Переждав это ностальгическое наводнение, Водовзводнов предложил проголосовать по вопросу о переходе из институтов в университеты, не касаясь переименования. Дискутировали и по этому поводу.

Наконец, началось голосование. При несомненной выгоде нового статуса, больше половины членов Ученого совета проголосовали против. Кто-то поддался красноречию Бесчастного, кто-то присягал на верность общесоюзной старине, и все оппоненты воспользовались возможностью утереть нос новому ректору. Дроздовская, ученый секретарь, объявила заседание закрытым. Члены совета долго выходили из зала, переговаривались, обменивались улыбками, пожимали друг другу руки.

Вернувшись в кабинет, Игорь Анисимович обнаружил, что у него дрожат пальцы. Силы покинули его. Несколько минут он сидел в кресле не двигаясь и смотрел на крышку хрустальной чернильницы, ни разу не наполненной чернилами, из письменного прибора, подаренного на пятидесятилетие. Так работать невозможно. Если даже усовершенствования, которые сулят вузу и каждому преподавателю несомненные выгоды, приходится пробивать такими усилиями, как предлагать Ученому совету что-то необходимое, но не всем приятное?

Перед тем как прикурить, Игорь Анисимович с полминуты смотрел на язычок огня, выпроставшийся из сопла зажигалки. Огонек напоминал о древних маяках на Босфоре, Византии и Султане Караеве. Водовзводнов почувствовал, что успокаивается, поднес огонь к кончику сигареты и сделал первую затяжку. Выпуская дым, подумал: «Бесчастный и остальные, они такие смелые почему? Потому что не боятся за свое место. Двадцать или тридцать лет назад кто-то принял их на работу, и они уверены, что это их пожизненная привилегия. Если нет прогулов или других вопиющих нарушений, если не объявлять выговоры с занесением, они так и останутся на своих местах, пока смерть не разлучит нас. Ректор будет заботиться о повышении зарплат, о новом здании, о престиже, а эти динозавры станут нос воротить и самовыражаться на Ученом совете. Это нужно изменить». Инфляция нынче такая – долго от повышения зарплаты даже самые гордые староверы отказываться не будут. Но теперь уж он распорядится их согласием по-своему. Новый статус – значит новый устав. В новом уставе будут прописаны новые условия сотрудничества. И у ректората достаточно сил, чтобы настоять на своем.

Из типографии пришел учебник-словарь, пока только сигнальный экземпляр. Тираж завезут на склад через неделю. Какое поразительное чувство – взять в руки книгу, которая еще совсем недавно существовала в виде выписок, исчерканных страниц, в недовольном вышагивании по комнате, свете лампы посреди разворошенных ночей и вдруг превратилась в тяжелый том с тонкими золотыми буквами на исчерна-вишневой коже, торжественным строем строк, запахом типографской краски, как бы запахом другой страны, лучшего времени, обновленной, нарядной судьбы! Какая радость – класть книгу на стол, а через минуту снова брать в руки, листать, прикасаться щекой к корешку, подходить к зеркалу и смотреть на себя в обнимку с книгой и стараться улыбаться как можно умнее! Теперь – Тагерт знал это наверняка – начинается совсем другая, навсегда прекрасная жизнь.

Разумеется, подарить учебник сразу не получилось. Не получилось ни со второго, ни с третьего раза. Секретари учтиво улыбались, разрешали подождать, но жизнь приемной катила тихие волны поверх Тагерта, как полноводная река, что заносит неприметный камень на дне песком и илом. Иногда казалось, что там, в кабинете, Водовзводнов думает о нем, выстраивает сложные расчеты, согласно которым и откладывает встречу. Но, полуочнувшись, Сергей Генрихович понимал, что в кабинете минута за минутой, час за часом, день за днем решаются вопросы куда более важные, чем встреча с преподавателем латыни. Тем не менее не прошло и трех недель, как Тагерт толкнул еще более высокую, чем в кабинете на Почтовой, дверь и проскользнул в высокий кабинет.

Хотя в новом ректорском чертоге не осталось ни одного кресла, цветка, ни единого предмета из прежней обстановки, Сергею Генриховичу показалось, что ничто не изменилось. Мебель была новой, а впечатление – прежним. К тому же и здесь к запаху не вполне выветрившегося паркетного лака примешивался аромат дорогих слабых сигарет. Огромная комната была надежно защищена от солнца, которое дотягивалось только до толстой кожи фикусовых листьев да нагревало край бархатной, похожей на театральный занавес шторы. В середине кабинета столом для совещаний была начертана буква «О» или, если угодно, цифра «ноль», а огромный письменный стол прибавлялся к ней знаком долготы[12].

Это был рабочий кабинет барина – странность, немыслимость этого сочетания переиначивала здешнее пространство от запаха (неги и учреждения) до звука настенных часов, постукивавших вразвалочку, но не без основательности. Барин не работает, иначе какой же это барин? Ректор же работал много, но дела его работой не выглядели. Работа – это усилие, преодоление, конфликты и терпение. А Игорю Анисимовичу, казалось, приходится тратить на дела примерно столько же сил, сколько нужно на покойное сидение в удобном кресле. Тагерт подумал, что и посетителя ректор принимает только в тот момент, когда встреча доставит обоим чувство довольства и полного комфорта. Не было ни единого случая, когда в кабинете Водовзводнова Сергей Генрихович ощутил бы малейшую принуждененность или недовольство хозяина. Словно и не было трехнедельной, а то и трехмесячной унизительной осады этого величественного, но теплого апартамента.

Тагерт заранее постановил не поддаваться барскому теплу ректорских хором и уместить визит в пять минут. Обменявшись крепким рукопожатием с радушным, еще сильнее располневшим Водовзводновым, Сергей Генрихович коротко сообщил о подарке. Речь его напоминала доклад бравого адъютанта о маленькой, но важной победе. Словарь он выхватил из портфеля в последний момент, успев незаметно вытереть о брючину взмокшую ладонь. Положив том перед Игорем Анисимовичем, он решил уже не садиться и начал прощаться, но тут ректор, тяжело улыбаясь, его остановил.

– Куда же вы бежите, Сережа, мы видимся с вами раз в год. Хотите чаю?

Пока готовился чай, Игорь Анисимович расспрашивал посетителя о его жизни. Услышав, что тот живет в коммунальной квартире, качал головой. Неужели кто-то еще живет в коммуналках? Тагерт не жаловался, не просил помочь, просто отвечал на вопросы. При этом ему хотелось, чтобы внимание как можно скорее переключилось на подарок. Как же странно было видеть секретаря Павла Сергеевича, подающего чай с такой ласковой улыбкой, точно он принял латиниста за кого-то другого: министра, знаменитого режиссера, банкира-миллионера.

Водовзводнов не мог позволить себе частые встречи с завкафедрами, что уж говорить о рядовых преподавателях. Все же время от времени пять-шесть этих рядовых прорывались на прием, и он набегам не препятствовал, хотя остановить это было проще простого. Каждая такая встреча имела длинный ряд следствий, важнейшее из которых для института – репутация народного ректора, руководителя, не отгородившегося от простых работников.