Михаил Нисенбаум – Лис (страница 100)
– Известно, что Калигула пришел на заседание сената, переодевшись в костюм лошади, конкретно владимирского тяжеловоза. Каково же было его изумление, когда он застал сенаторов, надевших маски поросят, зайцев и петрушек. Марк Порций Катон и вовсе нарядился снежинкой.
Никто не взглянул с недоумением, не засмеялся.
– В латинском языке был даже особый термин: «кривляться в суде» – неправильный глагол bedocurre. Например, «негатор бедокуррит» – «ответчик кривляется в суде». На Руси судебные заседания издавна проходили в театральном стиле. Тяжущиеся стороны призывали в свидетели медведей, говорящих птиц, вещих коров. Если князю или дьяку нравилось выступление, стороне, на которой мычал, блеял или чирикал свидетель, присуждалась победа. Проигравших сгоняли на так называемое вече, то есть своеобразную средневековую конференцию.
Закончив, Тагерт поклонился и не спеша прошел на свое место. Сердце учащенно выстукивало победный марш. Сергей Генрихович подумал, что своим нелепым выступлением поднялся над абсурдом происходящего, переглупив, обдурив общую бюрократическую глупость. Он даже выслушал следующие два доклада, чтобы убедиться в правильности своего шага. Доклады баюкали, блазнили, укладывали в постель, хотя какая уж тут постель. За окнами стемнело, и к моменту закрытия присутствующие настолько смирились с многочасовым сидением, что поднимались со скамей с трудом, потягивались, смущенно улыбались и медленно плелись к выходу.
Уже у гардероба Тагерта догнала студентка, которую прежде он видел в числе выступавших.
– Сергей Генрихович, хотела спросить: а как по-латински будет «снежинка»?
Через две недели Тагерта вызвали к Булкиной. Заведующая сидела за тем же столом, за которым долгие годы провела Марфа Александровна. Солнце освещало ее сложенные пухлые руки и особенно широкое, дутого золота обручальное кольцо. «Где же вы теперь, друзья-однополчане? Заведующие приходят и уходят, а мертвый язык второй раз не убьешь», – насмешливо подумал доцент.
– Сергей Генрихович, я пригласила вас, потому что в ректорате мне задают вопросы: как продвигается работа над методичкой по латинскому языку?
Тагерт удивился:
– Такое ощущение, Галина Мироновна, что ректорат скоро начнет интересоваться, какой пастой преподаватели чистят зубы.
– Вы правы, – Булкина не выразила ни малейшего возмущения. – У нас весьма вдумчивое руководство.
– Десять лет всех устраивало, как происходит обучение по учебнику-словарю, более того, книгу ставили в пример, с нее началась новая серия в нашем издательстве. Что вдруг поменялось, и почему сейчас это так взволновало руководство?
Взгляд заведующей сделался строже.
– Вы хотите, чтобы я спорила с ректоратом по поводу их распоряжений? Пошла к ректору и сказала: «Елена Викторовна, наш преподаватель считает, что вы ошиблись»?
– Почему бы нет? Разве начальство не ошибается?
– Сергей Генрихович, когда вы сдадите готовую методичку?
– Методичка сдана в архив. И никто не заставит меня перечеркнуть годы работы – заметьте, обдуманной работы – над учебником-словарем, созданным специально для юристов вообще и для нашего университета в частности.
– Что ж, – отвечала Булкина, не глядя более на собеседника, – значит, эту работу проделает кто-то другой.
Тагерт понял: новая заведующая скорее заменит всех преподавателей, чем попытается переубедить начальство. Что же, видимо опять придется действовать самому.
– Галина Мироновна, я вынужден обратиться в ректорат. Здесь явно какое-то недоразумение.
Заведующая развела руками: если кому-то взбрело на ум испортить себе жизнь, она не властна это запретить. Больше она не поднимала глаз на посетителя, показывая, что у нее хватает более важных и срочных дел. Безумие! Эта идея с переходом на методичку напоминает решение отказаться от нового автомобиля и пересесть в телегу. Более того, не настоящую телегу, а нарисованную. Возвращение к разбитому корыту. Он решил идти в ректорат немедленно.
В этом крыле университета Тагерт не был давно. Здесь ничего не переменилось: ковры, приглушенный теплый свет, ухоженная официальная тишина. Секретарша Ошеевой сидела теперь за другим, главным столом, над которым висел портрет Водовзводнова, тот самый, встречавший посетителей в день похорон.
– Елена Викторовна на защите. Уже давно, скоро придет, наверное, – сказала Леся.
«Я подожду». Тагерт вышел в небольшой коридор, ведущий в приемную. Обычно здесь дожидались приема посторонние посетители не самого высокого звания: в самой приемной не так уж много места. Хотя сейчас приемная пустовала, Тагерт неосознанно выбрал этот коридор, словно подчеркивая, что не претендует ни на какие привилегии.
Время тянулось тем томительнее, чем беспокойнее кружились мысли о предстоящем разговоре. Ошеева не изучала латынь, следует найти наилучший пример, который мог бы убедить ее в неразумности отказа от словаря. Настоящие цветы и искусственные? Нет, не туда (он вспомнил портрет в приемной). Парное деревенское молоко и порошковое? Господи, парной учебник, что за чепуха? Симфонический оркестр и синтезатор? Все не то! Тагерт сам заказывал синтезатор для нужд своего театра.
Дверь отворилась, и латинист увидел нового ректора. Ошеева приближалась, держа на весу странный, по-видимому тяжелый предмет. Это было нечто высокое, лежавшее на круглом блюде и покрытое марлей, сложенной вдвое. Кое-где марлю пропитывали влажные пятна.
– Здравствуйте, Сергей Генрихович, – сказала Ошеева не без натуги.
– Вам помочь? – предложил Тагерт, поднимаясь.
Теперь он увидел, что несла Ошеева: свежий деревенский творог, уложенный на блюде в форме сырной головы.
– Спасибо, я справлюсь, – отвечала Ошеева с неудовольствием.
Очевидно, ей было неприятно, что Тагерт застал ее с такой ношей. «Странно, – подумал латинист, – она же с защиты диссертации. Откуда там творог?»
– Леся, попроси кого-то из столовой поставить в холодильник, – сказала Ошеева, опуская блюдо на секретарский стол. – Сергей Генрихович, вы ко мне?
По привычке Тагерт шагнул направо, к двери проректорского кабинета, но вовремя спохватился. Кажется, его движение не укрылось от ректора.
– Через пять минут, хорошо? – Елена Викторовна скрылась в ректорском кабинете.
Через некоторое время в приемной появилась буфетчица в белом халате и в белой кружевной наколке, придававшей ей некоторое сходство со Снегурочкой.
– Творожок прибрать. Давайте, давайте, к нам поставим. Моя смена до семи, успеете? Ну не успеете, так я Вике передам.
Прозвонил шепотом телефон, секретарша сняла трубку, сказала: «Понятно, Елена Викторовна» и пригласила Тагарта входить. Странное предчувствие охватило Сергея Генриховича, едва он взялся за дверную ручку – словно он опять после многодневных ожиданий вдохнет тонкий аромат дамских сигарет, увидит ханскую улыбку Водовзводнова, пожмет его мягкую, холеную руку.
Кабинет остался неизменным, все предметы находились на прежних местах: тяжелые портьеры отсекали дневной свет, поблескивали лаком дубовые панели и тяжелая мебель, на столе красовался малахитово-золоченый письменный прибор. Запах табака исчез, но другой запах на его месте не появился. Пахло учреждением, как в коридоре, ведущем в приемную. Странно, от новой хозяйки в кабинете не прибавилось ни единой ноты: ни духов, ни шампуня, ни тела. Похоже, она приняла и впитала тот запах госслужбы, который был связан с существом помещения.
– Присаживайтесь, Сергей Генрихович, – предложила Ошеева любезно, однако безо всякой приветливости. – Какое у вас дело?
Стараясь говорить коротко и четко, Тагерт рассказал об учебнике и методичке. Он сделал упор на пользе дела и престиже для университета: у ведущего вуза учебники тоже должны быть высшего класса, разве не так?
– Не понимаю, Сергей Генрихович, – спокойно возражала Ошеева, – зачем с такими незначительными проблемами идти в ректорат. Этот вопрос пускай решает кафедра.
– Но на кафедре уверяют, что именно ректорат настаивает…
– Еще раз. Это дело кафедры. Ректор не может решать все вопросы. У ректора полно своих задач.
Тагерт недоуменно умолк и несколько секунд глядел на нового ректора. Что происходит? Галина Мироновна сказала неправду, и ректорат не имеет к делу отношения? Нет, не похоже. Очевидно, Ошеева уже высказала свое решение и обсуждать его не намерена. В чем причина такой непреклонности, Тагерт не понимал. Молчала и Елена Викторовна, ожидая, когда выскочка-посетитель догадается покинуть кабинет.
«Начальство приходит и уходит, говоришь?» – с горечью думал доцент, выходя из ректората. Как бы то ни было, подчиняться вздорным приказам он не намерен.
Глава 32
Две тысячи восьмой
Выйдя из метро, Костя Якорев увидел небольшую толпу, обступившую памятник Пушкину. Чугунный поэт с высоты задумчиво читал лозунги:
«Рабочих – на Канары, буржуев – на нары!»
«Рабочим – винтовки, буржуям – веревки!»
«Бог велел делиться!»
«Ешь бесплатно!»
«Кажется, бунт начинается…»
С двух сторон раздавались голоса мегафонов. Первый голос – высокий, сипловатый, принадлежал оратору, которого Якорев не мог видеть. Оратор выкрикивал хлесткие фразы, обличавшие потребительский деспотизм, ряженую оппозицию и кремлевских миллиардеров. Другой голос принадлежал плотному мужчине в серой пятнистой униформе, видимо, офицеру милиции. У обочины выстроилась колонна маленьких автобусов, перед которыми темнела цепь омоновцев в черных блестящих шлемах. Прозрачные забрала шлемов были приподняты, открывая молодые лица, с которых старательно изгнали всяческое выражение. Омоновцы стояли, широко расставив ноги, как лагерные охранники в фильмах о войне. Второй голос монотонно повторял: