Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 71)

— Рано ликовать, — оборвал его Цируль. — Что телефонная связь?

— Белобандиты телефонную станцию захватили, — виновато заморгал глазами Александр Степанович. — Нет связи.

— Ну вот... Значит, радоваться рановато. Распорядитесь занять круговую оборону.

Мятежники овладели почти всем городом. В руках Советов оставались лишь крепость, «Рабочая крепость» (Главные железнодорожные мастерские) и уголовный розыск на улице Шахризябской.

Осипов, подкрепившись с утра стаканом коньяку, хорохорился:

— Еще один удар, и амба Советам!.. Капитан Ботт, немедленно отправить телеграмму командиру Казанского полка, на Закаспийский фронт. Пиши... «Выехать с полком в город Ташкент в распоряжение мое».

— Так точно, записал, господин диктатор. Гениально!

— С чего решил что гениально?!

— Боевой полк. И еще... Он же фронт обнажит. В дыру и хлынут англичане с белогвардейцами. Нам на помощь!

— Ха! — удивился Осипов. — Из молодых, да ранний. Соображаешь. Однако займемся другим. Где мои белоснежные генералы, а?

— Воюют. Кто возле мастерских, кто блокирует крепость, кто на уголовный розыск наседает.

— Служаки. А как насчет комиссаров? Взяли еще кого-нибудь? Неужели больше никого не взяли?

— Взяли! — радостно воскликнул Ботт. — Качуринера на кучу уложили. Схватили на улице.

— Мишу... — задумчиво произнес Осипов. Перед его мысленным взором возник образ убитого комиссара. Красивый, с тонкими чертами лица юноша в поношенном пиджаке и расстегнутой косоворотке. Очки, как у Чернышевского, продолговатые. Тоже ученый человек, хотя ему всего двадцать два года... Было!.. Двадцать два...

«Диктатор» вдруг вздрогнул, увидев окровавленный труп с благородными чертами лица. Он лежал навзничь на зловонной куче и иронически улыбался, глядя на Осипова.

— Чур!.. — прошептал заговорщик.

— Что-с? — не понял Ботт.

— Ничего... Ты не уходи, Женька. Мне одному... не управиться. И Стремковского разыщи... Нет, скажи, чтобы разыскали. Ты же со мной... Понимаешь, со мной. Мой личный адъютант.

В городе трещали выстрелы. Светало. И запыхавшиеся посыльные сообщали весть за вестью.

— Передал, господин главком, вашу записку Белову. Он ответил: «Это уже третья. Пусть не надеется. Когда защитники крепости узнали о расстреле комиссаров, они потребовали разгромить осиповское логово. Я это и сделаю. Но в нужное время».

— Ваше приказание, господин полковник, выполнено. Высланы пулеметные команды для перекрытия железнодорожных и шоссейных дорог с целью недопущения в Ташкент красных резервов.

— Перебежчик из «Рабочей крепости» сообщает: узнав о расстреле комиссаров, о гибели правительства, рабочие Главных железнодорожных мастерских пришли в ярость... Потребовали создания временного революционного органа. Сейчас они его там и формируют. Повстанцев объявили мятежниками и вне закона...

— Хватит! — оборвал посыльного Осипов.

Что же получается?.. Рабочие мастерских нередко сердились на некоторые решения большевистских комиссаров. Да и большевиков в мастерских осталось — кот наплакал: в основном все они ушли на фронт. И эсеров там пруд пруди. А обычные, беспартийные люди, работяги, терзаемые голодом... Они тоже за большевиков!.. Непостижимо.

— В Главных железнодорожных мастерских сосредотачиваются вооруженные отряды рабочих, Четвертого Туркестанского полка, курсанты и командиры Оренбургской школы военных инструкторов...

— Записка от Колузаева!..

Осипов встрепенулся.

— Давай!

Дрожащими руками развернул... «Осипову, главарю мятежников. Предлагаю сложить оружие. Для подтверждения сказанного сообщаю: как только рабочие узнали о расстреле вами комиссаров, они потребовали, чтобы их вооружили и бросили на подавление мятежа. Еще есть время одуматься. Я пока уговорил не выступать с оружием в руках. Создали Временный военно-революционный Совет в составе 37 человек. Это новое правительство. Большинство — эсеры. Я — командующий войсками. Советую все взвесить».

«Диктатор» почувствовал, что ультиматум Колузаева, вновь испеченного командующего войсками, — фикция. Гришка советует все взвесить. Это хорошо. Значит, не забыл Гришка нашего разговора за бутылкой водки, когда я предлагал ему перейти под мое начало. Он, правда, из таких же, как и я. Но я опередил. Пусть неудачник плачет. Он злобствует. И он выжидает — чья возьмет?

— Капитан Ботт, приказываю: именем моим задержать на станции Кауфманская эшелоны, идущие с Ферганского фронта, во главе с Солькиным... — Иуда запнулся. Он вдруг отчетливо сообразил: Саша Солькин, милый юноша, второй председатель ТуркЦИКа, — приемный сын Николая Васильевича Шумилова, женатого на большевичке Лукии Ивановне Солькиной!.. Женатого!.. Был женат. Теперь она вдова. А Солькин — сирота. А сейчас Шумилов лежит, окровавленный, на куче. И его сын спешит на помощь отцу!..

Осипов оглядел кабинет, Ботта, порученцев шалыми глазами. Не таясь, вытащил бутылку, хватанул стакан.

— Как обстановка?

Кто-то произнес испуганно:

— Со всех сторон к большевикам подкрепления жмут. А Казанский полк и не думает покидать Закаспийский фронт.

— Перекрыть все пути, послать туда новые пулеметные команды! — истерически вскричал «диктатор».

В зданиях кадетского корпуса расположился госпиталь имени Полторацкого. В военном отношении он никакой ценности не представлял. Находился на окраине города. Но неподалеку от госпиталя проходила железной дорога с блокпостом. Бывший штаб-ротмистр Лбов, выпущенный из крепостного каземата, часто навещал старшую медсестру Кручинину. Пришел он к ней и на исходе дня 18 января. Симпатичный, общительный, он близко сошелся с комиссаром госпиталя Иваном Ефимовичем Ивановым.

Вот и сейчас он повстречался с комиссаром.

— Устроились, наконец, на работу? — поинтересовался Иванов.

Лбов кивнул.

— Учусь на столяра. И вроде ничего получается. Зинкин меня похваливает.

— Зинкин?! — воскликнул Иван Ефимович. — Вам повезло. Замечательный человек. Наша большевистская опора в железнодорожных мастерских. Золотые руки.

— Михаил Максимович удивительный человек! — согласно кивнул Лбов. — Энергии необычной. Работает — просто заглядеться можно. После работы уходит патрулировать. Когда он спит — уму непостижимо.

Солнце клонилось к закату... Издалека донеслись выстрелы.

— Опять бандиты, — досадливо поморщился Иванов.

Нет, это были не просто бандиты. Немного погодя в госпиталь возвратился красноармеец охраны, отпущенный в увольнение.

— Так что, — по-старинному доложил он, — в городе мятеж. И меня подбивали примкнуть к мятежникам!

— Кто?

— А леший его знает. В солдатской форме, а по ухваткам офицер. Сказал: «Давай к нам. Большевикам крышка!»

— Иван Ефимович, — вступил в разговор Лбов, — надо организовать оборону госпиталя.

— А зачем? — искренне удивился Иванов. — Госпиталь — учреждение нейтральное. Зачем мятежникам, если действительно начался мятеж, захватывать больных людей?

— Больных им не требуется. Но госпиталь расположен неподалеку от железнодорожного блокпоста. Они, разумеется, первым делом попытаются перерезать коммуникации. Это же азбучная истина.

— Хм... — задумался комиссар. — А как же мы сможем обороняться, коли у нас всего пять винтовок?

— Как пять? — изумился Лбов. — Ведь более сотни было.

— Было, да сплыло. Военком Осипов приказал сдать. Для нужд Красной Армии.

— Что же теперь делать?

Комиссар задумался. По доброму русскому обычаю почесал затылок. И вдруг его осенило.

— А что если обратиться к личному составу авиаотряда? Он тут рядом.

— Авиаотряд этот, Иван Ефимович, липовый авиаотряд. Я всякий раз, когда сюда прихожу, присматриваюсь. Солдаты там по-французски говорят. Не все, разумеется, но изрядно переодетых офицеров. Если хотите по-настоящему обороняться, надо его разоружить. Взять с собой настоящих солдат и организовать оборону госпиталя и блокпоста.

— Понятно, — вздохнул Иванов и вновь «посоветовался» с затылком. — А как его обезоружить? У меня и людей-то кот наплакал. Не поднимать же раненных в боях с басмачами и язвенников по боевой тревоге?

— А здесь же дислоцируется Сорок первый Петроградский красногвардейский отряд. У него тоже, как я знаю, забрали оружие, оставив, как и вам, пять винтовок для караульной службы. Там народ боевой, все фронтовики. Объясним красноармейцам положение, позовем разоружать «авиаторов».

— М-да... — задумался Иванов. — Предложение заманчивое, однако рискованное.

— Риск — благородное дело, Иван Ефимович.

Иванов еще разок почесал бритый затылок и, решительно махнув рукой, буркнул:

— А!.. Двум смертям не бывать — одной не миновать. Пошли в Сорок первый отряд агитировать.