Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 57)
Коканбаев засмеялся.
— Помолчи, Одуванчик. И без тебя голова болит.
— Осмелюсь спросить, я ведь новичок. Никогда не сидел при Советской власти. Как там насчет бытовых условий?
— Не санатория.
— Мне бы хотелось выспаться на нарах.
— Обеспечим. Просьба законная.
Глубокой ночью в особняке Муфельдт задребезжал звонок.
Елизавета Эрнестовна вскочила с козетки, прислонила ухо к двери.
— Кто?
— Одуванчик.
Звякнули засовы, дверь распахнулась.
— Уголовный розыск, — произнес спокойный голос.
Муфельдт тихо вскрикнула, попятилась. Мертвенно бледное ее лицо покрылось безобразными пятнами, в огромных черных глазах разлился ужас.
— Это... Это... — она долго беззвучно шевелила багрово-красными, вурдалачьими губами. — Какая-то ошибка!
— Никакой ошибки, гражданка Муфельдт.
— Уверяю вас, это роковая ошибка! — Елизавета Эрнестовна уже немного оправилась от первого потрясения. — Врываться ночью целой толпой к одинокой женщине! Я сотрудница советского учреждения... Я буду жаловаться.
Тем временем помощники Аракелова осмотрели дом, двор.
— Ну что? — спросил Аракелов.
— Богато живет! — пробасил Ескин.
— Никого больше нет?
— Пусто, товарищ Аракелов.
— Вот видите! — обрадованно воскликнула Муфельдт. — Врываться ночью к одинокой женщине...
— Пройдемте, гражданка Муфельдт, в столовую... Прошу вас сесть на эту козеточку. Прекрасно. Не откажите в любезности вынуть из правого кармана халатика револьверчик, он оттягивает кармашек. Неэстетично выглядит... Не вздумайте пускать его в ход...
Елизавета Эрнестовна положила на столик возле козетки свой «бульдог», спросила, скривив губы в ядовитой улыбке:
— Боитесь?
— Да, боюсь. За вас. Еще пустите, на нервной почве, себе пульку в лоб из этой машинки для выбивания зубов. Толку никакого, а больно будет.
— Я все-таки не понимаю, — вновь начала Муфельдт, — какой у вас повод врываться ночью к одинокой женщине?
— А какой повод был у Одуванчика? — иронически улыбнулся Аракелов. — Ведь вы ждали среди ночи Одуванчика, не так ли? Даже на цепочке дверь не оставили, сразу распахнули.
Вскоре подъехали Цируль с тремя депутатами Ташсовета, которых пригласили в качестве понятых.
Результат обыска превзошел ожидания. Обнаружены были машинописные антисоветские листовки, значительная часть документов дореволюционного штаба Туркестанского военного округа (данные о личном составе офицерского корпуса), копии многих документов комиссариатов земледелия и внутренних дел. Найдены большие запасы муки, сала, консервов, вин, копченостей. Целый продовольственный склад!
В спальной Цируль прежде всего направился к старинному полукреслу с голубой, в разводах, обивкой. Через открытую дверь была видна Муфельдт, недвижно застывшая на козетке.
— Откуда у вас, гражданка Муфельдт, это антикварное кресло? — крикнул Цируль из спальни.
Елизавета Эрнестовна молчала.
— Осторожно снимите обивку, — распорядился Фриц Янович.
Агенты сняли обивку с сиденья, со спинки, и ахнули — в полукресле были спрятаны толстые пачки долларов, фунтов стерлингов, франков...
Обыск продолжался. Под половицей в кухне нашли царских и советских денег на общую сумму 400 000 рублей, 3 тысячи золотых десяток! В ящике из-под пивных бутылок покоились золотые браслеты, кольца, кулоны, броши — с изумрудами, рубинами, брильянтами.
Обыск уже подходил к концу, когда вдруг раздался ломкий бас Ескина:
— Ну и ну!..
В большой корзине, полной грязного белья, он обнаружил великое множество золотых часов, колец и перстней, несколько золотых портсигаров. Часы самых знаменитых фирм: «Лонжин», «Зенит», «Омега», «Павел Буре», «Генрих Мозер». Особенно Ескину приглянулись большие, массивные часы с прикрепленным к цепочке крохотным образком.
Еще ранее, когда начался обыск, были вызваны эксперты. Они подсчитали: стоимость имущества, обнаруженного в дома Муфельдт, составляет около трех миллионов рублей в довоенных рублях!
Тут приключилась трагикомическая история. Агенты, понятые, эксперты почему-то особенно заинтересовались часами, сгрудились возле кухонного стола. Воспользовавшись этим, Муфельдт схватила со стола какую-то бумагу. К ее горькому сожалению, в осмотре часов не принимал участия богатырь Соколовский. Он стоял позади Елизаветы Эрнестовны, не сводя с нее глаз.
Муфельдт сунула бумагу за пазуху. И тут же послышался голос:
— Положите бумагу на место.
Она вздрогнула, словно ее током прошибло, прижала руки к груди:
— А-а-а!.. Надсмотрщик? Может, и за пазуху ко мне полезешь?
— Прикажут, — невозмутимо отвечал Соколовский, — найду подходящую женщину. Так что советую положить бумагу на место.
Муфельдт заскрипела зубами. Поколебавшись, сунула руку за пазуху. Надо изорвать бумагу и проглотить!.. Она вытащила бумагу, и тут же руку ее намертво схватил Соколовский. Она вцепилась зубами в его кисть, но он, не охнув, вытерпел, вырвал бумагу, положил на стол.
— Товарищ Цируль!..
Документ, исполненный на старом казенном бланке, гласил:
1917 года, сентября 10-го дня, город Ташкент
Состоящий в распоряжении Военного министерства генерал-майор Мельников Адольф Паулинович, постоянно проживающий в Ташкенте по улице Пушкина, 37, в присутствии свидетелей Михайловского Н. М. и Рейт А. А. учинил настоящее завещание в нижеследующем:
Имеющийся у меня на правах благоприобретенной собственности дом из восьми комнат, значащийся по улице Пушкина под номером 37, оцененный Сырдарьинским областным страховым обществом суммою в 87 000 рублей (восемьдесят семь тысяч рублей) по страховому полису № 187 от 3 августа 1908 года, а кроме него конюшню, благоустроенные подсобные помещения во дворе, двор с садом размером 0,25 десятины, передаю по праву дарения с 1-го сентября 1918 года Муфельдт, урожденной Вольнер, Елизавете Эрнестовне, постоянно проживающей в Ташкенте.
Засвидетельствовал Государственный нотариус при Туркестанских судебных установлениях — Платцер-Каминский Г. Э. круглой печатью и своей подписью. Взыскан пошлинный сбор в сумме 18 рублей 32 копейки.
Свидетели: Михайловский Н. М., Рейт А. А.
Два допроса
Последнее время у Крошкова стало пошаливать сердце. Цируль чуть ли не насильно заставил его полежать дома несколько дней. Но как только Александр Александрович узнал о сенсационных арестах Абрека, Муфельдт и компании, он тут же примчался на Шахризябскую.
Пригодинского он застал за штудированием протоколов обыска, задержаний и первичных допросов. Завидев консультанта, Александр Степанович проворчал:
— Ведь приказано вам лежать. Что за анархистские замашки?
— А вы и меня понять должны. Как бы вы на моем месте поступили?
Крошков вынул из кармана шубы газету, развернул, начал читать:
«Сообщение Чрезвычайной следственной комиссии Туркреспублики и Управления охраны города Ташкента. Начиная с августа с. г. в Ташкенте и пригородных местностях был совершен целый ряд дерзких бандитских нападений, в том числе в пятидесяти случаях с убийствами. Среди таковых зверские убийства генерала Мельникова с супругой и профессора Когена...
Энергичными мерами Туркчека, уголовного розыска, личного состава Управления охраны города... ликвидированы четыре бандитские группы. Арестовано 48 человек. Оказавшие вооруженное сопротивление 19 бандитов были расстреляны на месте. Учитывая, что еще подлежат аресту другие многочисленные непосредственные участники, наводчики, скупщики награбленного, признано целесообразным имена арестованных бандитов пока не называть. Можно лишь сказать, что среди 48 арестованных 17 человек оказались кадровыми офицерами царской армии, находившимися на нелегальном положении...»
Александр Александрович потряс газетой.
— И в такое время я, по-вашему, должен находиться дома? Не выйдет-с, милостивый государь!