Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 44)
— Варвара Дмитриевна Блаватская. Пришла по вызову. Что случилось? Может быть, вам удалось воскресить моего мужа?
Крошков был несколько шокирован неприязненным тоном Блаватской, ее язвительным замечанием насчет «воскрешения». И все же он проявил себя галантным мужчиной. Вскочил, вышел навстречу, предложил стул.
После некоторого молчания консультант, решивший не начинать разговора «в лоб», любезно спросил:
— Не желаете ли водички?
Темные глаза вдовы полыхнули гневом.
— Если вы вызвали меня, чтобы напоить водой, то это, скажу вам прямо, не остроумно. Да-с, сударь, именно, сударь, ибо вы, как я с прискорбием заметила, некогда относились к воспитанным людям.
Крошков стоически проглотил пилюлю. Любезно улыбнулся. Помолчав, произнес:
— Сочувствую вашему горю, Варвара Дмитриевна, и в меру сил мы стараемся...
— Оставьте!.. Григория Васильевича вы не оживите. Говорила ему: не суйся ты к большевикам, не доведет это до добра, — вдова в упор уставилась на консультанта и продолжала: — Он ведь, как и вы, продался за чечевичную похлебку.
Еле сдерживая гнев, Александр Александрович ответил ровным голосом:
— Сейчас, мадам, каждый честный человек должен быть с народом. Ваш муж тоже решил помочь народу отстоять завоевания революции.
— Народ! — гневно воскликнула Блаватская. — Значит, по-вашему, и я должна быть с народом? А зачем, спрашивается? Чтобы бывшая моя кухарка вместо государя управляла Россией?!. Чтобы чувствовала себя хозяйкой на моей даче!.. Стыдитесь, господин... Как вас там?.. Крючков, кажется?
— Крошков, — хладнокровно поправил Александр Александрович. Он уже успокоился. Стоит ли тратить нервы на эту особу. Надо принять бой. Надо хоть что-то вытянуть из мадам Блаватской. А гнев плохой советчик. Но и ядовитых эскапад спускать не следует. Что ж, посмотрим кто — кого. — Товарищ Крошков, — поправил даму Александр Александрович, — или гражданин Крошков, это уж как вам будет угодно. Но никак не господин.
Блаватская язвительно усмехнулась.
Консультант решил подобрать ключик к трудной особе с другой стороны. Укоризненно покачав головой, произнес:
— Неужели вам не жаль покойного мужа? Представьте себе: подлые убийцы разгуливают на свободе, может быть, вы их встречаете на улице, раскланиваетесь с ними. Разумеется, Григория Васильевича теперь не вернешь. Но должна же восторжествовать справедливость! Я обращаюсь к вашим благородным чувствам, к чувствам жены, матери...
Что-то дрогнуло в лице Варвары Дмитриевны. Она вынула из крохотного ридикюля надушенный платочек, приложила к глазам. «Парм виолетт», — мысленно определил Александр Александрович запах. Еще довоенные духи.
— Всего лишь несколько вопросов.
Блаватская отняла платок от глаз. Сухо произнесла:
— Слушаю вас.
— Несчастье произошло вечером. А днем... Был днем Григорий Васильевич?
— Как обычно, приехал пообедать.
— Не было ли при нем большой суммы денег? У нас есть подозрение, что нападение на него произошло в целях ограбления.
— Но ведь нападение случилось вечером. И вообще я в дела его не вмешиваюсь. Откуда мне знать, что он приносил в своем портфеле, в который можно и миллион упрятать.
Осипову везло, как везет игроку, которому в конце концов предстоит проиграться в пух и прах и пустить себе пулю в лоб. Он уже подумывал о ликвидации Блаватской. Мешали усиленные патрули на Никольском шоссе. Тогда он заехал к вдове, чтобы выразить свое глубокое соболезнование в связи с постигшей ее утратой, а заодно попросил Варвару Дмитриевну «держать язык за зубами, иначе и мне, и вам, несравненная Варвара Дмитриевна, будет худо, очень худо!» Последние слова он подчеркнул особо. Блаватская обещала. И сейчас она выполняла обещание. Но не из чувства долга. Из чувства самосохранения.
А рассказать она могла многое. Военком частенько наведывался на дачу в винограднике. Осипов пил с бывшим генштабистом, за столом велись речи, далекие от революционных речей с трибуны. Блаватская знала даже о существовании ТВО.
Но она ни словом не обмолвилась обо всем этом. Руководствовал ею трезвый, циничный расчет. Выдать Осипова?.. Неизвестно еще, чем дело кончится! Конечно, этого выскочку, наглого мальчишку, хама следовало бы поставить к стенке. Но он нужен антисоветскому подполью. Осипов может легко выкрутиться. Он показал себя отважным воином революции во время подавления и разгрома «Кокандской автономии». Что такое оговор вдовы бывшего царского подполковника!.. Осипов может убить меня, если я хоть словом обмолвлюсь. И потом... Какое это удовольствие натянуть нос красноштанным комиссарикам!
Ничего этого не знал консультант угрозыска Крошков. Был он, однако, мастером своего дела. Инстинкт подсказывал: Блаватская что-то скрывает, не хочет говорить!
— А бывали случаи, когда вы, хотя бы случайно, замечали, что муж хранит казенные деньги дома?
— Бывали.
— Он никогда не делился с вами своими сомнениями, служебными успехами и неприятностями? Может быть, у него водились враги?
— Сейчас у всех есть враги. У вас — тоже, — Блаватская неприятно уставилась в глаза Крошкова. — Вы разве рассказываете о врагах своей жене?
— Если это не служебная тайна. Очевидно, и ваш муж...
— Надо знать было моего покойного мужа! — в сердцах воскликнула Варвара Дмитриевна. — Из него слова не вытянешь. Только и знал, что сидел вечерами в своем кабинете и корпел над дневником...
Она осеклась, бросила короткий взгляд на Крошкова. Тог сидел со скучающим видом, а у самого сердце так и прыгало в груди: «Дневник!.. Блаватский вел дневник!»
Наступило молчание.
— Что ж, Варвара Дмитриевна, очень жаль, но ничего нового не удалось выяснить. Прошу извинить за беспокойство. Через несколько минут подадут фаэтон, и мы доставим вас на дачу со всеми возможными в настоящее трудное время удобствами. Прошу вас немного обождать меня здесь, а я пойду распорядиться.
Крошков поспешил к... Пригодинскому. Доложил о результатах допроса и попросил ордер на обыск.
Было около полудня. Стояла чудесная сентябрьская погода. Прохладный ветерок гулял по улицам, освещенным нежарким солнцем. Из-за заборов, дувалов зеленели виноградники с огромными гроздьями спелых ягод.
Блаватскую сопровождали Крошков и Соколовский. Прохожие поглядывали на красивую даму в трауре, на ее «кавалеров» — импозантного пожилого мужчину и молодого богатыря с целым шалашом буйных волос на голове. По дороге Варвара Дмитриевна помягчала душой. Она даже изредка бросала на Соколовского вовсе не суровые взгляды. Он произвел на нее впечатление.
— Подумать только! — произнесла она удивленно. — Оказывается, революция не отменила галантности, уважения к женщине.
— Что вы, — в тон ей отвечал Крошков. — Революция проповедует глубокое уважение к женщине. Поверьте, женщины будут государственными деятелями, учеными, инженерами...
— Бог знает, как вы фантазируете, господин большевик!
— Я не большевик. Беспартийный. Но постепенно проникаюсь уважением к новым идеям: они гуманны и благородны.
Соколовский хранил молчание. Он чувствовал на себе взгляды Варвары Дмитриевны, и ему было не по себе.
Наконец подъехали к симпатичной, выкрашенной в голубой цвет даче.
— Благодарю за заботы, — сказала Варвара Дмитриевна, легко соскакивая с фаэтона.
— Мы вас проводим, — ответил Крошков.
— О-о!.. — воскликнула Блаватская. — Какая любезность!
— И любезность, мадам, и необходимость.
Варвара Дмитриевна недоуменно посмотрела на Крошкова, перевела взгляд на молодого богатыря. Соколовский покраснел, отвернулся. Крошков пояснил:
— Вот, мадам, ордер на обыск. Прошу извинить, но дело прежде всего. Переворачивать все вверх дном мы не станем. Мы только возьмем дневник Григория Васильевича Блаватского.
Бывший начальник отдела Военкома Туркреспублики вел дневник с марта восемнадцатого года. Это было удручающе скучное сочинение. Блаватский скрупулезно записывал все встречи с людьми, незначительные факты, всякую пустяковую мелочь. Вроде как дневник Николая II, в котором самодержец во времена, когда кипели страсти, вспыхивали народные волнения и революции, запечатлевал меню обедов и журфиксов, такие «важные события», как игра в домино с вдовствующей императрицей (матерью) или личные подвиги, выражающиеся в колке дров, — для укрепления высочайшего здоровья.
Крошков готов был зареветь от отчаяния. Столько надежд возлагал он на дневник. И вдруг — пошли шифрованные записи: какие-то сокращения, известные лишь одному покойному, цифры. И наконец — странная запись: «Получил 60 пудов, погрузил в подвал Наполеона. Полагаю, что вместо фортификации большая часть уйдет княгине».
Собрались Цируль, Пригодинский, Крошков. Долго ломали головы над этой странной записью. Шестьдесят пудов — и шестьдесят тысяч рублей, исчезнувших бесследно. Может, это простое совпадение?.. Что означает слово «фортификация»? Темная вода. И наконец — кто такая «княгиня»?
Долго думали, но так и не смогли хоть сколько-нибудь приблизиться к истине. И все же труды были не напрасны. Не так уж прост, как казалось, был Блаватский. Совершенно очевидно, что он вел двойную игру. Но зачем тогда понадобилось кому-то убивать Блаватского?.. Возможно, кто-то боялся разоблачения. Но кто?.. Кто?!.
Из военкомата возвратился Коканбаев. Доложил, что железные шкафы у сотрудников — кустарные сейфы, которые нетрудно открыть, подобрав ключи, или обычной отмычкой. Однако сейф Блаватского — сооружение более чем надежное. В прошлом сейф хранил ценности отделения Русско-Китайского банка. Известный знаток сейфов в Туркестане Таубе дал соответствующее заключение: «Сейф изготовлен немецкой фирмой Мюллера, исправен, надежен, не подвержен опасности вскрытия никаким иным способом, кроме как принадлежащим ему ключом».