Михаил Мишин – Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 27. Михаил Мишин (страница 46)
— Старик, она права, — говорю я. — Импрессионистов, старик, надо знать…
С моей стороны это чистой воды лицемерие. Все, что я знаю сам про импрессионистов, — это что там были два художника, с одинаковыми фамилиями, только один через «а», а другой — через «о». Кроме того, Ван-Гог отрезал себе ухо — про это я тоже слышал…
— Ну вот, — обрадованно говорит он. — И она так сказала…
И теперь, ясно, он возьмется за живопись. Он будет читать книги, ходить в музеи и посещать лекции. Через месяц он уже сможет писать диссертацию об импрессионизме, а заодно о кубизме, о передвижниках и наскальных рисунках.
Над ним все издевались еще в институте. Все, кроме нее. А она на него вообще не реагировала. Никак.
Сначала я тоже над ним подсмеивался. А потом он стал со мной всем этим делиться. И я стал советовать ему плюнуть.
Проходит несколько лет. Мы уже закончили институт, распределились. И мы снова сидим с ним за тем же столиком. На небелоснежной скатерти стоит полупустая бутылка. Я разливаю и говорю:
— Старик, это уже просто смешно. Сколько можно? Плюнь! Пора!
— Я ей письмо послал, — говорит он.
— Ну? — спрашиваю я.
— Не ответила, — говорит он и пожимает плечами.
— Может, не получила? — говорю я умную вещь.
— Получила, — серьезно говорит он.
— Слушай, старик, — энергично говорю я. — Пора с этим кончать. Что такое, черт подери? Езжай на юг! Море, солнце! Кипарисы, абрикосы!
Я наливаю, мы пьем. Я чувствую себя стреляным воробьем. И действительно, рядом с ним…
— Я все понимаю, — говорит он. — Идиотство, конечно..
— Вот-вот! — подхватываю я. — Идиотство! В наше время… Чтоб свет клином… Чтоб столько лет… Вот я, например…
— Ты — другое дело, — говорит он.
Он прав. Я — другое дело. Говорят, у меня в глазах есть что-то такое… Что-то такое в глазах, и еще волосы с проседью. В общем, я-то могу позволить себе плюнуть…
Еще год или два. Место действия — то же. Стучат ложки, звенят рюмки, шаркают между столиками официантки. За пыльными окнами — улица. Он смотрит в окно и говорит:
— Она замуж выходит.
«Слава богу», — думаю я.
— Он какой-то военный. Вроде, моряк…
«За тех, кто в море», — хочется мне сказать, но я говорю:
— Старик, поверь, это к лучшему. Tы, наконец, посмотришь вокруг и увидишь, как прекрасен этот мир, понял? Смотри, какие девочки пошли! Понял? Все, старик! Встряхнись!
— Да, — откликается он. — Наверное, так лучше.
— Давай! — говорю я, и мы пьем.
— А как Лиля? — спрашивает вдруг он.
Я не сразу вспоминаю, что прошлый раз, когда мы встретились, со мной была девушка Лиля из консерватории. Это был период, когда выяснилось, что Шуман, Шуберт и Шопен были совершенно разными людьми.
— Нормально, — говорю я. — Давно не видел.
Мы допиваем остатки вина, выходим на улицу.
— Пока, — говорит он.
— Звони, — отвечаю я.
И мы расходимся.
Время идет, седины у меня прибавляется. Следовательно, чего-то такого во мне все больше…
Мама, правда, волнуется, говорит, что в моем возрасте уже пора иметь нормальную семью. Я хороший сын. Я попробовал иметь семью, она оказалась нормальной — просуществовала четыре месяца.
Про него я узнаю через общих знакомых. Он вроде тоже женился. Потом вроде тоже развелся. Потом вроде куда-то уезжал. Потом вроде вернулся.
Вернулся он не вроде, а точно, потому что мы сталкиваемся с ним у входа в эту самую столовую, только она теперь уже не столовая, а кафе.
— Ну вот, — говорит. — Вот такие дела.
А дела такие, что уезжал он куда-то на Север. А уезжал он потому, что ее мужа перевели на Север, и, ясно, его тоже потянуло к полюсу.
— Вы виделись? — спрашиваю я.
Он не отвечает. Подходит официантка, я заказываю бутылку «Гурджаани».
— А я женат был, — говорит он. — Не слышал?
— Слышал, — говорю я.
— Вот такие делишки, — говорит он и замолкает.
Официантка приносит бутылку, ставит на столик.
— Ну, давай, — говорю я.
— А знаешь, — говорит он вдруг. — У нее девочка. Большая уже.
И он смотрит на улицу.
Я беру бутылку, наполняю бокалы и снова, снова хочу сказать ему привычное «Плюнь!». Но в этот момент он поворачивается, и мы встречаемся взглядами. И в его глазах я вижу что-то такое, что трудно объяснить, а можно только почувствовать. И я это чувствую. И еще я чувствую против него раздражение, злость и обиду и не могу себе признаться — отчего. Не могу, потому что в зависти — не признаются.
И поэтому я ничего не говорю ему, а пью молча.
Как получилось. Он из кино вышел — два часа, кстати, на муру убил, — перешел через проспект и возле «Союзпечати» остановился на минуту — посмотреть, чего там интересного, и вдруг: «Подожди, я папирос куплю». Обернулся — точно. Тот. С каким-то мужиком, которому он и сказал это: «Подожди, папирос куплю». И мимо него, стоящего возле «Союзпечати», в магазин вошел. Не заметил. А он сразу узнал — по голосу: «папирос купить» — такое «р» характерное, не спутаешь. И глаза те же — медленные такие глаза, и особенно…
…особенно, что Тот был так спокоен, таким спокойным, медленным взглядом посмотрел на него, когда он с ней проходил мимо, а сам стоял себе с каким-то парнем, с приятелем своим стоял и папиросу курил, и, когда они с ней мимо прошли и выходили через арку на проспект, Тот спокойно смотрел им вслед — он чувствовал! — без угрозы или насмешки, и когда они вышли на проспект, он не видел, но почувствовал, что Тот идет за ними, шагах в десяти, да, в десяти шагах, вместе с приятелем, не приближаясь и не отставая, и он видел, что она…
…она за ним, конечно, наблюдала, то есть ей, конечно, интересно было, как он, ничего? Ну и он, конечно, старался, и шутил, и разговаривал, и голос держал ровно, чтоб не дрогнул, и идти старался не ускоряя, и это даже удавалось ему, но спиной-то чувствовал, ощущал, прямо видел спиной, как Тот сзади идет спокойно, курит молча и не отстает и не приближается, а шея-то уже деревянная была, и под ложечкой тянуло, и сердце стукало, но он разговаривал и шутил, а Тот все шел сзади, а потом она вдруг обернулась и посмотрела назад и сразу же снова голову повернула, покраснела, губы поджала и на него искоса глянула, а он вроде бы, значит, не заметил ничего, а у самого в ногах-то вата, и — ох, как это скверно было, что он шел сейчас по проспекту, а проспект вечереющий был красив…
…красив был проспект, по которому они шли, и, темнея, сгущалась прохлада, а небо с городом не сливалось, еще отдельно висело над домами, и звезд не было — или была уже Вега? Да нет, не было никакой Веги, и, наоборот, даже пасмурно было, во всяком случае, было зябко, это точно, а она рядом с ним шла и смеялась красиво, а он торопливо что-то все говорил, что-то все рассказывал и смешил, и она смеялась, — а спиной-то, спиной он чувствовал, чувствовал! — а уже темнело быстро, потому что это еще апрель был или начало самое мая, что ли, и фонари уже зажгли, зеленоватые ртутные фонари, — они сперва слабо так розовели, потом ярче, ярче и зеленели, разгораясь, ну там два электрода, а между ними ртутные пары, и пропускаешь ток, и они светятся, пары эти, и он это ей рассказывал, и еще что-то рассказывал и пошутил, и она смеялась — куда веселей, чем его шутка-то стоила, и он это чувствовал, хотя, может, ей и впрямь было весело, — и он шагал по проспекту, а в такт шагам в голове, как верткая обезьянка, прыгало: «Черт, черт! Вот черт!..» — ведь сзади-то, не отставая и не приближаясь, шел Тот…
…шел Тот и курил папиросу, и вот так они шагали по проспекту — шаг, шаг, шаг, — по сереющему асфальту, и ее ноги в белых сапожках — в белых сапожках! — шаг, шаг, шаг, а сзади, за ними, Тот — шаг, шаг, шаг, — и уже перед глазами, как всегда, проносилось, как он — раз! раз! — Тому — четко, резко, а второму — ногой в живот и ребром ладони — раз! — и Тот лежит, и второй — тоже лежит, а сам он неторопливо уходит, играя покатыми плечами, или, например. Тот с ножом, а он — раз! — и выбивает, и снова — бац! и ногой! — и он чувствовал, как устали нервы от этих ненанесенных смертельных ударов и дрожат мышцы, а она ему что-то говорила, а потом вдруг взяла его за руку — господи, они же сзади это видели! — и он не посмел ни отвести руку, ни взять крепко — и ненавидел себя, ненавидел, ненавидел, а до кинотеатра было еще полпути…
…только полпути еще они прошли, и было уже темно, и обычно в этот час он сидел дома, и сегодня мог бы быть, хотя бы, например, на кухне сидеть, обсуждая с соседом что-нибудь или не обсуждая, а рассказы соседа выслушивая и обмениваясь с ним, — с иронией, конечно, непременно с иронией, — и хотя дистанция между ними, сосед в институте уже, но снисходил сосед и даже не без уважения снисходил, и это льстило; или можно было бы с книгой, или, например… да мало ли что! — а сейчас в голове обезьянка в такт шагам: «Сзади! Сзади!» — и шея уже закостенела просто, потому что обернуться невозможно, а не обернуться тоже, и физически ощущал, что невозможно худ сделался, да-да, невероятно худ и костляв, и грудь узкая, а губы толстые, пересохшие к тому же; и они все шли — шаг, шаг, шаг, — а фонари уже разгорелись зеленым сиянием, и машины по одной обгоняли их — ш-ш-ш-ш! ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! — и деревья черные без листьев стояли вдоль трамвайных путей, но вот уже впереди и буквы красные: «Кино» — а что ж там за фильм-то шел? — а внизу помельче, зелеными буквами: «Касса», но им не в кассу, билеты-то уже в кармане у него, и только подойти осталось, и билеты — контролерше, и тут…