Михаил Мишин – Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 27. Михаил Мишин (страница 43)
То была эпоха узкого круга. Полуподпольные вечера, полузакрытые просмотры, полузапретные книги. В этом смысле профессия сатирика давала большие возможности. После каждого выступления в каком-нибудь очередном НИИ подходили устроители и подмигивали: «Ну, теперь, когда все ушли, посидим узким кругом, почитайте настоящее, то, что не для всех». И вы шли в какую-то лабораторию, где все пили и внимали, а ты пил и читал. Потом этот избранный круг тоже расползался, и оставались уже только два-три самых стойких любителя сатиры и выпивки, и они говорили: «Ну, теперь давай самое крутое, для самого узкого…» И вы запирались уже в каком-то чулане, где они пили, а ты и пил и читал. Назавтра жена утверждала, что ночью ты спал в туалете и хохотал во сне. Это был уже по-настоящему узкий круг.
Почувствуйте разницу — вчерашнее понятие узкого круга исчезло. Юмор профессионалов хлещет шибче прежнего, но работать в сто раз труднее. Во-первых, оказалось, что говорить труднее, чем подмигивать. Во-вторых, с природным юмором сегодня мощно конкурирует должностной. Под нашим трехцветным флагом выступают такие мастера! Тот ляпнет, этот стрельнет, третий хряпнет… Страна просто корчится. Правда, не понять — то ли это хохот сквозь слезы, то ли истерика сквозь смех…
Почувствуйте! Вспомните! Совсем недавно. Восемьдесят пятый год, январь. Потом февраль, март… Все как всегда, а потом вдруг — тот апрель! Когда мы все влюбились в нашего главного за его умение разговаривать и кинулись за ним на эту перестройку. Потом мы разлюбили его за умение разговаривать и плюнули на перестройку… Еще несколько лет назад мы не знали, что город Фрунзе превратится в Бишкек, Ленинград — в Петербург, а Москва — в то, во что она превратилась… Короче, вчера наш паровоз еще куда-то летел. Сегодня одни пересели с этого паровоза на БМВ, другие — на БТР, остальные не чувствуют разницы…
А разница есть! За какие-то десять лет мы усвоили массу нового. Мы узнали, что «сникерс» — это не «тампакс», «памперс» — не «ксерокс», а «биппер»— не мужская болезнь. Вместо лозунга «Слава КПСС!» над всей страной гордо реет «Обмен валюты». Хочешь почувствовать разницу — иди, меняй!.. Перемены мгновенны! Прямо на наших глазах тот мелкий жулик стал крупным, крупный — депутатом, депутат — кандидатом в президенты, ь президент — гарантом всей этой конституции…
(Ни слова о переменах в личной жизни! Сколько за эти годы брошено жен, найдено мужей, создано детей и не создано других произведений…)
«А вот тогда…», «А вот сейчас…» Вспоминать можно без конца, и сравнивать без конца. А главное, без толку. Туда, где были, уже не вернемся. «Там, где нас нет» — хорошо не для нас. Нам один выход: «Там хорошо, где мы есть». Кто «мы» — не вопрос. Каждый сам решает, входит ли он в компанию. Качество которой от количества не зависит. Ну, не должно.
Попробуем не чувствовать разницы.
Будем вместе
Примерно такая история имела место в действительности. Говорят, одного поэта она даже вдохновила на небольшое произведение в жанре гражданской лирики. Нам же хочется рассказать эту историю в прозе.
И начнем мы с того, что в большом и замечательном городе жили двое пожилых одиноких людей — муж и жена. Его звали… Ну, скажем, Григорий Александрович, ее — Наталья, допустим, Владимировна, а фамилия у них была, положим, Ножкины.
Жили они, как мы сказали, в большом и замечательном городе, но давно уже мечтали о том, чтобы перебраться в небольшой и тихий пригород. И тут дело было не только в чистом воздухе, тишине и покое, которых так не хватает ошалелым жителям больших центров. Главной причиной были цветы. Ибо цветы были давней любовью, мечтой и, если позволите, страстью Григория Александровича и Натальи Владимировны. Уже давно грезились Ножкиным нежнейшие цветы удивительных оттенков и тончайших запахов, цветы, которые могли бы быть выведены и взлелеяны, будь на то время и место.
И вот — благословен будь, изобретатель пенсий! — время появилось в избытке. Что же касается места, то, честно говоря, нам не хочется описывать, как происходил обмен городской квартиры на маленький домик в пригороде. Слова «обмен», «жилплощадь», «прописка» и «метраж» повергают нас в безнадежную тоску. Нет, мы не станем ничего этого описывать. Мы перешагнем через нужные нам отрезки времени и пространства, чтобы сразу попасть в небольшой пригородный поселок, где недавно поселившимися Ножкиными уже были выращены первые и действительно очень красивые цветы. И здесь мы завершим предысторию и перейдем к истории
Она началась в тот прекрасный, как говорится, день когда на калитке участка Ножкиных появилась небольшая табличка:
ЗДЕСЬ МОЖНО ВЗЯТЬ ЦВЕТЫ
Довольно долго табличка оставалась незамеченной. До того момента, пока хозяйке соседнего дома не понадобилось спросить у Натальи Владимировны то ли перца, то ли соли, а может, мясорубку.
— Глядите-ка, что хулиганы повесили у вас! — сказала соседка. — «Каждый может взять цветы». Вот бандиты, а! Еще хорошо, слов никаких не написали.
— Что вы! — сказала Наталья Владимировна. — Это мы сами…
— Сами? — удивилась соседка и повторила: — «Здесь можно взять цветы». Это как же так — взять?
— Ну просто… — застеснялась Наталья Владимировна. — Ну просто, если зайдет кто-нибудь, попросит…
— А-а, — поняла соседка. — А я-то, дура, думала.
И по сколько же ваши астрочки будут?
— Простите? — не расслышала Наталья Владимировна.
— Я говорю, почем цветочки ваши будут? Мы тоже помаленьку продаем, дело такое…
— Да нет, — сказала Наталья Владимировна, — мы их продавать не будем. Просто так, если кому-то захочется, знаете.
— Не хотите говорить, — сказала обидчиво соседка, — и не надо. Уж сами цветочки-то продаем, слава богу. Соль я вам завтра отдам, не волнуйтеся.
И, поджав губы, соседка ушла.
Весть о том, что недавно поселившиеся люди вывесили чудное объявление и собираются бесплатно раздавать цветы, вызвала в поселке брожение умов.
«Сссс-споди, да я их насквозь вижу!» — заверяла соседка, обнаружившая табличку.
«Да уж понятно, чего ж тут не понять!» — соглашалась другая.
«Умнее всех хотят быть!» — заключала третья.
— Что ж, так даром и отдашь? — напрямик спросил наконец у Григория Александровича дядя Коля, парень лет пятидесяти, служивший то ли грузчиком, то ли возчиком и к тому же владевший сараем, который сдавал дачникам за бессовестную цену. — Так, за шиш с маслом, любому дураку и отдашь?
— Почему же дураку? — покраснел Ножкин.
— А кому ж? — сплюнул дядя Коля.
— Понимаете, Николай Петрович, — еще больше покраснел Григорий Александрович, — цветы, по-моему, нельзя продавать.
— Хот ёп! — сказал дядя Коля, немало подивившись, что его назвали по имени-отчеству. — Это кто тебе сказал? Такой статьи нет, чтоб не продавать. Иди да и продавай!
— Не в этом дело, — смущенно сказал Ножкин. — Просто мы не для этого, понимаете… Мы для себя, для красоты… Ведь цветы — это все равно как пение птицы… Вот, например, в Японии…
— Японский городовой! — живо сказал дядя Коля. — Птиц тоже можно продавать! Шурин мой. Валька, пацану своему щегла купил. Веселый щегол, чирикает, сволочь! Это кто спекулировает, того, конечно. Вон Зинка-то свои продает — рупь штука, а твои лучше Зинкиных…
Обмен мнениями завершился тем, что дядя Коля занял у Григория Александровича три рубля и убыл в известном направлении.
По выходным дням в поселок из города приезжало много народу. Люди дышали воздухом, бродили по лесу, собирали грибы, пили вино, пели песни, купались в озере, а к вечеру, усталые, но, в общем, довольные, садились в электричку и уезжали обратно в город.
Многие, гуляя, проходили мимо дома Ножкиных, где замечали табличку. Некоторые (в основном рыцарски настроенные юноши) «для смеху» заходили — и уходили с цветами, смущенные и удивленные. И вот однажды табличка попалась на глаза молодому и энергичному корреспонденту городской газеты Смирницкому. (Повторяем, все фамилии, конечно, вымышленные).
Смирницкий служил в отделе писем, а также вел рубрику под названием «А ваше хобби?». Рубрика появлялась раз в неделю и содержала заметки о всевозможных интересных увлечениях. Смирницкий не ограничивался рядовыми сообщениями о филателистах, филуменистах и нумизматах, а мог откопать, скажем, пенсионера Сукояцева Г.Ф., который завершил, наконец, многолетний труд по изготовлению макета землечерпалки величиной с наперсток. Иногда Смирницкий помещал также заметки и о разных буржуазных хобби. Тогда название рубрики менялось с «А ваше хобби?» на «С жиру бесятся».
И вот Смирницкий увидел табличку — и через минуту Григорий Александрович увидел Смирницкого.
Узнав, что перед ним пресса, Ножкин слегка оробел, а затем стал торопливо рассказывать Смирницкому про черенки, семена и клубнелуковицы.
Смирницкий ходил с Ножкиным между клумбами и деловито принюхивался.
— Замечательно! — бодро сказал он. — Запах замечательный! Но самое замечательное — это ваше начинание! Дарить цветы бесплатно — это ведь дарить людям радость, понимаете? Этот почин, я думаю, мы будем пропагандировать!
— Как вы сказали? — испугался Ножкин. — Ей-богу, ничего не нужно…
Материал в газете появился и был многими прочитан. А слово, как известно, это призыв к действию.