Михаил Михеев – Поиск в темноте (страница 96)

— Да всем, как я посмотрю, ты у нас понравилась. Вон, Брагин, всего раз тебя видел и то запомнил. А, Брагин?

— У, зараза!.. — Брагин резко тормознул, вильнул влево, объезжая замешкавшегося на переходе. Асфальт перекрестка был хорошо посыпан песком и солью — нас бросило вперед.

Брагин приоткрыл дверку.

— Глаза дома забыл! — крикнул он растерявшемуся пешеходу. — Песочница старая!

Он захлопнул дверку, рывком включил скорость, нас откинуло назад.

— Не гони ты! — сказала Шарапова. — Куда торопишься?

— Куда, куда... — огрызнулся Брагин.

Шарапова взглянула на него внимательно, прищурилась, но так ничего больше и не сказала. Повернулась ко мне. Огонек светофора блеснул на боковом стекле, красными точками отразился в ее глазах.

— Чего зубы лечить не приходишь?

— Боюсь.

— Это чего боишься-то?

— Бормашины боюсь.

— Даже?

— На самом деле. Самый зловещий в вашей профессии инструмент.

— А щипцов, значит, не боишься?

— Вот щипцов не боюсь... А куда мы едем?

— Как куда? К Вадиму.

— Я думала, к тебе.

— Вадим у меня не любит. Стесняется. Рядом со мной, в соседней квартире, молчун живет. В милицию уже жаловался, что мы после одиннадцати магнитофон гоняем. А сам тихий, как кошка.

Мы вывернули на просторную магистраль Нарымской улицы. Брагин еще прибавил скорость. Старый моторишко потянул натужно, шуму в машине прибавилось, задребезжали створки капота.

— Бегает старичок, — сказала я.

— Бегает, — ответила за Брагина Лариса. — А уже пора старичку на пенсию. Брагин, когда тебе новую машину дадут?

Брагин и тут ничего не ответил, и в разговоре нашем наступила напряженная пауза. Обычно разговорчивый Поль сейчас сидел нахохлившись в углу кабины.

— Закурим! — предложила Шарапова.

— Закурим.

— Поль, дамы курить хотят. Чего ты там притаился в углу, как мышь?

— Кошек боюсь, — нашелся Поль.

Он достал сигареты, я — свой фешенебельный «Ронсон». Мы задымили дружно. Четвертую сигарету Шарапова прикурила и сунула в губы Брагину.

Уже набившая оскомину притча о Наполеоне, который якобы мог одновременно вести несколько дел, — известна каждому. И еще в школе милиции мы — любители «мозгового тренинга» — пробовали одновременно читать в уме какое-либо стихотворение, а вслух — вести легкий разговор. Бывало и смешно, и поучительно. При некоторой тренировке такое раздвоение сознания оказывалось возможным даже для нас, конечно, при каких-то издержках в ту или иную сторону. Вот и сейчас, разговаривая с Шараповой, я в то же время пыталась «просчитать» в уме ситуацию. Конечно, можно, что называется, не ломать голову, а принимать решения в зависимости от возникающих обстоятельств, но мне хотелось самой создать эти самые нужные мне обстоятельства.

Когда мы закурили, напряженность молчания стала менее ощутима, разговор стал прерываться длинными паузами, и у меня появилось больше времени для размышлений. И когда Брагин наконец приткнулся радиатором к черемухе под окнами домика Тобольского, кое-какие линии моего «встречного» поведения у меня определились.

Вроде бы это был не поспешный экспромт в вынужденных обстоятельствах, а в какой-то мере обдуманный ход.

Что последует в ответ, об этом я могла только догадываться, исходя из того, что знаю о каждом из моих новых знакомых. Мне казалось, я могу более или менее точно просчитать реакцию Тобольского, Завьялова, даже Поля Фоминых, но вот поведение Брагина и Шараповой прорисовывалось труднее, здесь много зависело от степени их вины, которую я, разумеется, не знала.

Я представила себе выражение лица полковника Приходько, когда буду рассказывать ему о методе расчета моего незапланированного поступка, и как бы услышала в ответ его сердитое хмыканье, но мне думалось, что я сумею убедить его в том, что доля допустимого риска для меня была в пределах той «нормы», которую допустил бы сам полковник Приходько, если бы я могла заранее все обговорить.

О том, что я вообще могу не увидеть полковника Приходько, такая мысль даже не приходила мне в голову. Хотя, если уж быть до конца честной, некий холодок опасности где-то ощущался мною, но я старалась думать не о нем.

«Тетя Женя, а вы придете к нам в гости?..»

Брагин выбрался из машины, поднялся на крыльцо и вошел в дом, даже не оглянувшись на нас. Фоминых открыл дверь и пропустил меня и Шарапову.

На кухне Завьялов — без пиджака, в белой шелковой рубашке, подвязавшись вместо фартука полотенцем — резал на столе хлеб. В соседней комнате — через просвет в занавесках — я заметила Тобольского, который расставлял тарелки на круглом столе, выдвинутом на середину комнаты под люстру. Значит, импровизацию с днем рождения они обстраивали всерьез, это еще раз подтвердило мои предположения, что никаких особо точных сведений они обо мне не имели, видимо, ожидали их получить в непосредственной беседе за столом.

Я сняла пальто, которое принял у меня Фоминых, и шагнула к Завьялову. Он, в некоторой растерянности, смотрел на меня, даже позабыв про нож, который так и продолжал держать в правой руке, — я невольно обратила внимание, кухонный нож с остро заточенным концом.

— Так с ножом и будете встречать? —улыбнулась я.

— Ох, простите! — Завьялов положил нож на стол, вытер руки полотенцем.

По его замешательству и смущенному виду я еще раз подумала, что нет, не мог он быть тем человеком, который так безжалостно, так расчетливо точно ударил ножом Мишу Севина, что вешалка на болтиках тут ни при чем — какая-то случайная накладка, заставившая нас с полковником Приходько сделать неверный вывод.

— Поздравляю! — сказала я.

— Да... — он сделал короткий, как бы протестующий жест, словно оправдываясь за их неуклюжий розыгрыш. Может быть, он сказал бы больше, но я подала ему свою роскошную зажигалку «Ронсон» — это был подарок, и не взять его он уже не мог.

— На память! — прибавила я.

— На долгую добрую память! — добавила за моей спиной Лариса. — Борис, смотри, какие роскошные подарки делает Женя. Как жаль, что мой день рождения только раз в году.

Завьялов стесненно принял зажигалку, наклонился и легко поцеловал меня в щеку.

— Очень мило! — сказала Шарапова.

Она повернулась к зеркалу, которое висело в углу над умывальником, достала расческу. Я остановилась за ее спиной. Я не красила губы, но тоже занялась своей прической. Думать она мне не мешала.

...Если убийца Миши Севина здесь, то им может быть только Брагин. Всех остальных я еще раньше вывела «за скобки» методом последовательного исключения, и ошибки здесь вроде быть не должно.

Только Брагин!

И тогда нельзя позволить ему сбежать на машине, а он попытается это сделать. Обязательно попытается...

Поль прошел в комнату. Завьялов унес туда же тарелку с хлебом. Тобольский направился было к нам с приглашением, но, увидев нас возле зеркала, учтиво вернулся к столу.

— Подожди меня, — сказала я Шараповой.

Как и полагалось в частных домиках — все удобства, естественно, располагались на свежем воздухе, и мой уход не мог вызвать у кого-либо подозрений. Я быстро спустилась с крыльца, оглянулась на зашторенные окна кухни. Подошла к «газику», осторожно отщелкнула застежку капота, просунула руку к еще горячему мотору, нащупала крышку распределителя зажигания, выдернула два провода, ведущие к свечам, и поменяла их местами, спутав таким образом порядок зажигания. Операция заняла всего несколько секунд, но теперь мотор уже не завести, а Брагин в торопливости, конечно, не сообразит что к чему и вряд ли решит задержаться на поиски неисправности. Тем более что старенький моторишко «газика» может отказаться работать по многим причинам.

Когда я вернулась, Шарапова все еще стояла перед зеркалом, задумчиво разглядывая свое отражение. Из всех присутствующих, как мне казалось, она одна держалась наиболее непосредственно, и взгляд ее прозрачных серых глаз казался непроницаемо спокойным.

Я невольно подумала, что, видимо, в мире существует единственная вещь, которая может заставить ее потерять самообладание... и опять вспомнила библейскую цитату к красивой сказке Куприна.

Конечно, я тоже волновалась, как актер перед выходом на сцену, который не особенно уверен, правильно ли он запомнил свою роль, и рассчитывает на подсказку суфлера. Но у меня суфлера не было, и я надеялась, что волнение мое никто не замечает, кроме меня. А Шарапова, уловив мой взгляд в зеркале, опустила на лоб зачесанный назад локон, убрала его, потом опустила опять.

— Как лучше? —спросила она.

Я торопливо смывала под умывальником остатки моторной копоти с пальцев.

— И так, и так хорошо, — ответила я. — Но если хочешь выглядеть кокетливой — оставь локон на лбу.

Шарапова коротко усмехнулась своему отражению и подала мне полотенце.

Тобольский наконец выглянул на кухню, кивнул мне скорее холодно, нежели приветливо, или потому что рядом была Шарапова, или по другой — общей для всех — причине.

— Ждем!

Пропуская нас, он придержал занавеску на дверях.

И Тобольский и Завьялов, очевидно, прибыли незадолго перед нами — большой круглый стол под люстрой был сервирован наспех: две открытые коробки с консервами, две тарелки с неряшливо нарезанными ломтиками колбасы и сыра. Фаянсовая миска с винегретом — видимо, тоже покупным.