Михаил Михеев – Поиск в темноте (страница 90)

— Будет вам. Мне не четыре года. Ступайте домой, а то простудитесь.

Оступаясь на застругах застывшей земли, я выбралась из тупичка на уличный тротуар.

Не знаю, где меня увидела Шарапова. Вероятнее всего, она уже подходила к дому, когда мы с Тобольским стояли на крыльце. Она спряталась за углом, и я прошла мимо, не заметив ее.

Здесь, на городской окраине, уличного освещения не было. Светильники горели далеко впереди у перекрестка, где проходили маршруты городских автобусов. Белый незатоптанный пушистый ковер покрывал и тротуар и асфальт улицы; редкие следы автомашин продавили темные полосы, убегавшие к перекрестку. Пешеходов тоже не было. Одинокий, торопящийся мужчина шмыгнул мимо, поскользнулся, толкнул меня локтем: «Простите, пожалуйста!» — поправил шапку и быстро прошагал вперед меня, оставляя на снегу черные следы.

Я шла и размышляла, так ли уж мне сегодня повезло, что я нашла владельца свечи, лежавшей на подоконнике в кухне, — домик стоит в стороне от городских маршрутов, и сослуживец Тобольского, конечно, возит дочь на собственной машине. Найти его теперь не составит труда... Но как подозревать в грязных делах человека семейного, отца четырехлетней дочери?

И вот я шла в рассеянной задумчивости, глядя себе под ноги, не смотрела по сторонам и, конечно, не следила, идет ли кто следом за мной...

Мне нужно было перейти на левую сторону улицы. Я сошла с тротуара.

Дорожники, нивелируя улицу, срыли уклон ее бульдозером, опустив полотно дороги, и решили пока не трогать тротуар — покрытая снегом обочина пологим метровым откосом спускалась вниз на дорожный асфальт. По снегу скользнули лучи фар подходившего грузовика, он шел по моей стороне, и я остановилась на самом краю обочины, чтобы его пропустить.

И тут же, боковым зрением уловила чье-то движение за своей спиной, быстро мелькнувшую тень. Я только успела повернуть голову и отклонилась назад.

Шарапова промахнулась в толчке, ее вытянутые руки, которые должны были ударить меня в спину, только царапнули по рукаву и сорвались. Шарапова поскользнулась, сбила меня с ног, и мы вдвоем покатились с откоса обочины на дорогу, прямо под колеса приближающейся машины.

Снег был скользкий, Шарапова пыталась удержаться, но не смогла. Она так и скользила впереди меня, и машина первой ударила бы ее. Мне удалось рывком развернуться на живот, я ухватила Шарапову за пальто, а сама раскинула ноги и носками сапог зацепилась за неровности обочины. Водитель грузовика все видел, он, конечно, нажал на педаль тормоза и отвернул влево передние колеса, сколько успел.

Если бы он не нажал на тормоз, то машина спокойно прошла бы мимо. Но зажатые намертво задние колеса пошли юзом, их заносило вбок, и они стремительно надвигались на нас.

Больше я ничего сделать уже не могла, я только откинула голову в сторону и подтянула Шарапову к себе. Черное колесо ударило Шарапову по боку, и машина тут же остановилась.

Я не сразу смогла подняться.

Лежала на откосе, а мои ноги, раскинутые циркулем, где-то вверху по-прежнему цеплялись носками сапог за края обочины. Опираясь руками, я сползла на дорогу. Увидела на снегу свою шапку, кое-как надела ее и уже потом поднялась на ноги.

Шарапова не шевелилась. Я не беспокоилась, догадываясь, что у нее шок, шок от испуга. Резиновая покрышка колеса плашмя ударила ее по боку, ударила не сильно. Руками удерживая Шарапову, я хорошо ощутила толчок — серьезно пострадать она не должна была.

Шофер, выскочивший из машины, стоял возле нас, застывший как столб.

Я наклонилась, подхватила Шарапову под мышки. Тогда она сама, цепляясь за колесо, встала вначале на колени, потом на ноги. Повернулась ко мне, качнулась. Я хотела ее поддержать, она отшвырнула мою руку.

Свет лампочки заднего фонаря отражался в ее глазах, я несколько секунд молча смотрела на нее, затем повернулась к шоферу. Тот же фонарь освещал и его лицо — шофер был молодой, совсем юноша, щеки его от испуга были белые, как падающий снег, он не мог выговорить ни слова и, кажется, даже не дышал. И только увидя, как Шарапова поднялась на ноги, он зашевелился, заморгал глазами, растерянно задвигался.

— Вот что, паренек! — сказала я. — Не пугайся. К счастью, ничего страшного не случилось, ты ни в чем не виноват. Это мы сами поскользнулись на дороге. Но вот подруга моя, кажется, ушиблась. Ты довези ее до дому.

— Да, да! — закивал шофер. — Довезу, конечно, довезу...

— Садись в машину, — сказала я Шараповой.

Она продолжала молча смотреть на меня. Я отвернулась.

— Дура ты, Лариса! — тихо сказала я и, обойдя машину, перешла улицу.

Я не оглядывалась. Услышала, как за моей спиной хлопнула дверка кабины, загудел мотор и машина ушла. Тогда я обернулась — на дороге уже никого не было.

Я достала платок, отряхнула пальто и джинсы. Пушистый снег смягчил падение, немножко побаливали колени, которыми я ударилась, пытаясь задержаться на откосе, и джинсы на коленях были сырые. Дома, вероятно, обнаружится два-три синяка — пустяки.

Не трудно было догадаться, как Шарапова появилась здесь, хотя работала в вечернюю смену. Брагин не хотел остаться передо мной в долгу — видимо, я сильно ударила его головой по носу, — он быстренько съездил за Шараповой в поликлинику, обрисовал ей ситуацию и привез сюда. Выпивший — мог наткнуться на инспектора, но рискнул. Шарапова не успела захватить нас с Тобольским и, увидя меня уже уходящей, — пошла следом. Шла и думала, конечно, думала, — чем могло закончиться мое свидание с Тобольским. Возможно, собиралась остановить меня, бросить в лицо оскорбление, сказать что-то, и не находила слов...

Моя остановка на обочине, появление машины — и распаленное ревностью сознание толкнули ее на отчаянный поступок.

Признаюсь, все-таки я не ожидала от Шараповой такой свирепости — ведь она толкнула меня навстречу смерти. Мало чего изменили в наших эмоциях появление цветных телевизоров и микрокалькуляторов. Мы по-прежнему, как и во времена строительства пирамид, можем неуправляемо и любить и ненавидеть, и сейчас мне было даже странным, что я могла думать иначе.

Я не села на автобус, прошла мимо остановки — на ходу лучше думалось.

Что там ни говори, а Брагин сделал хороший ход. Еще бы чуть-чуть...

Я спросила себя: не многовато ли в моей работе этих самых «чуть-чуть»? И в деле Аллаховой, когда я разоблачила бухгалтера Башкова, а он перевернул лодку, в которой мы сидели. Я могла бы и утонуть, и замерзнуть в осенней холодной воде Обского моря... да и замерзла бы, наверное, не разыщи меня Максим... Могла быть избита дружками мстительной Жаклин, неосторожно попавшись на нехитрое ее приглашение... Может, где-то я себя опрометчиво веду? Да вроде нет — простое соединение случайностей. Доля риска, конечно, есть... Так риск, как говорит мое начальство, нам по штату положен.

Снеговой заряд прошел, отдельные крупные снежинки еще ложились на лицо, я либо смахивала их перчаткой, либо они успевали растаять и холодными капельками сбегали за воротник.

Наверное, не нужно рассказывать полковнику о сегодняшнем происшествии. К делу, которое я веду, это отношения не имеет, как я считаю. А полковник Приходько может заключить, что я излишне резво начала входить в опасное сближение со своими подозреваемыми, и если это те самые, которых мы ищем, то я могу встретиться и с более серьезными неприятностями, и полковник постарается меня от них уберечь и чего доброго передоверит продолжение раскрытия кому-либо другому, более осторожному. А несмотря на все мои сомнения, азарт охотника мешал мне остановиться, я начала этот поиск и сама доведу его до конца...

Вот про пуговицу я расскажу.

4

— Какая пуговица? — спросил полковник Приходько.

— Обыкновенная, — ответила я. — Пластмассовая, размером с копеечную монету, молочного цвета и с серебристой полоской по ободку. Похожа на пуговицу от женской блузки. Но могла быть пришита и к рубашке самого Тобольского.

— А могла и просто потеряться из домашнего набора, — заметил полковник.

— Могла потеряться, — согласилась я. — Но когда человек собирается пришивать пуговицу и роняет ее на пол, то обычно поднимает ее. Правда, если она закатится под диван и ему лень ее доставать, то он возьмет другую. Но пуговица не похожа на новую, серебристая полоска по ее ребру чуть потерлась и около отверстий остались следы иголки. Пуговица была несомненно пришита и оторвалась. Или ее оторвали... Я, конечно, не брала ее в руки, вероятно, на ней еще остались следы пальцев, и даже если эта пуговица с блузки Зои Конюховой, то отпечатки, думаю, будут не ее.

Полковник Приходько не спросил меня, почему я не захватила пуговицу с собой, видимо, согласился — пусть все подозрительные вещи пока остаются на своих местах.

Достаточно того, что эту пуговицу я увидела.

— Что ж, — заключил он, — хорошо бы, конечно, удостовериться, что эта пуговица с одежды Зои Конюховой. Не нужно было бы вам продолжать, прямо говоря — небезопасные поиски в потемках. А кто хоронил Конюхову? — спросил полковник Бориса Борисовича.

— Ее подруги из училища. Мать не могли найти, она и на БАМе успела сменить место работы. Писем от нее не было.

— Вот — мама! — вздохнул полковник. — Ты все же, Борис Борисович, про пуговицу следователю расскажи. А что мы про шоферов выяснили?