Михаил Михеев – Дилетант галактических войн (страница 4)

Поммастера, двадцативосьмилетний Женя со смешной фамилией Пец, пожалуй, не уступал американцу ни в росте, ни в габаритах, хотя и выглядел заметно более подтянутым. Впрочем, это объяснялось скорее разницей в возрасте и хорошей генетикой, чем его собственными стараниями — спортом он не увлекался уже давно и физической работой себя особенно тоже не перетруждал. Однако эти двое, заняв свои места, сидели спокойно, а шум производил зажатый между ними Вася-химик.

Мало того что у него с собой были тяжёлый, старый, ещё советского образца, рюкзак, здоровенная сумка и ноутбук (ничего удивительного — человек, бывало, по два месяца в тундре сидел, вот и привык всё таскать с запасом), так он с собой зачем-то брал ещё и борсетку, что раньше вызывало смех у остальных. Потом, правда, привыкли и посмеиваться перестали — химик работал с ними уже четвертый год, что для инженера из сервисной организации довольно много. Инженером он был хорошим, людей зря не гонял и при необходимости мог сутками не слезать с буровой, поэтому его уважали, а на мелкие странности давно перестали обращать внимание. Вот его сменщицу, которая сейчас топала к балкам, многие не слишком жаловали — нет, инженером она тоже была неплохим, в этом претензий к ней ни у кого не было, но с людьми она ладить не умела совершенно. К тому же если улетавший сейчас химик умел организовывать работу так, что всё делалось спокойно и не торопясь, не рвя лишний раз жилы, то у Натальи аврал был скорее нормой.

Сейчас химик под негромкие смешки собравшихся скандалил, перекрикивая шум турбин, с первым помбуром Серёгой Сотниковым. Они всегда скандалили по мелочам, притом что в паре работали исключительно хорошо. На сей раз поводом для скандала послужил ещё один элемент поклажи химика — гитара в потёртом чехле, которую он таскал с собой из города, терзая уши собравшихся не слишком мелодичной (слух ведь не купишь) музыкой. Судя по всему, химик ухитрился зацепить Серёгу по голове, и теперь они громко обвиняли друг друга во всех тяжких. Правда, химик явно проигрывал — трудно ругаться матом с тем, кто матом разговаривает. Однако на сей раз это быстро надоело их попутчикам.

— Вась, да уймись ты. — Бурильщик Виктор Шурманов, мужик серьёзный и уважаемый (двадцать лет в бурении и две ходки), протянул руку и дёрнул химика за полу пуховика. — И ты, Сергей, сядь и заткнись. Сотников, б… Я кому сказал!

Увещевание подействовало — Сотников уселся и с видом победителя задрал нос. Парень он был шебутной, но добродушный, так что для него инцидент был исчерпан. Химик от рывка Шурманова плюхнулся на своё место секундой раньше, только и успев буркнуть: «Повесишься на барите».[4] Впрочем, эту угрозу никто всерьёз не воспринял — чего-чего, а подлянок от химика пока что не было.

Наконец все расселись по жёстким сиденьям вдоль бортов, кто-то пристегнулся, кто-то привычно не стал. Конечно, по технике безопасности пристёгиваться положено, но, во-первых, ремни были расположены неудобно, во-вторых, сработала исконно русская (хотя здесь были не только русские, но и татары, украинцы, азербайджанцы, белорусы, дагестанцы… даже чечен один был, не говоря уж о коми и прочих ненцах) надежда на авось, и, в-третьих, некоторые после варандейской трагедии[5] просто боялись пристёгиваться. Впрочем, механик, которому положено проверять соблюдение правил, не обратил на это внимания — давно летал и отлично знал, что буровики всё равно его проигнорируют.

Загудела сильнее турбина, винты завертелись быстрее, и вертолёт, несколько раз качнувшись, оторвался от заснеженных брёвен вертолётки. Со стороны взлетающий в темноте вертолёт — довольно красивое зрелище, но сидевшие внутри могли только наблюдать из иллюминаторов серую мглу тумана, да и свет, который по-прежнему горел в кабине, видимости пассажирам не улучшал. Впрочем, спустя несколько секунд вертолёт из тумана выпрыгнул — оказалось, что туман хоть и густой, но стелется довольно низко, во всяком случае, освещённый по всем правилам кронблок[6] торчал из него и был неплохо виден, а вот то, что ниже, — нет.

Лететь предстояло не слишком долго, минут сорок, и эти сорок минут каждый коротал как мог. Кто-то играл на мобильнике, кто-то разговаривал, хотя это и было затруднительно, кто-то спал. Химик, например, выудил из своего необъятного баула какой-то журнал с анекдотами и погрузился в чтение. Он всегда так — либо увлечённо читал, либо мгновенно засыпал. Второй журнал он сунул Сотникову, тот кивнул и тоже уткнулся в текст или, скорее, стал разглядывать картинки — трясло изрядно, да и свет был тускловат, поэтому лишний раз напрягали глаза или фанатики чтения, или просто не очень заботящиеся о здоровье люди. Одно другого не исключало, кстати.

Однако полёт всё тянулся и тянулся. Сорок минут, час, полтора… Некоторые начали с интересом посматривать в иллюминаторы, хотя в темноте разглядеть что-либо было проблематично. А потом вертолёт начало крутить.

Многотонную машину вертело вокруг своей оси, как юлу, всё быстрее и быстрее — похоже, что-то случилось с хвостовым винтом. Однако прежде чем сидящие в салоне осознали это, вертолёт накренило и с размаху ударило о землю. Люди — и бодрствующие, и так и не проснувшиеся — полетели в одну кучу вместе со своими вещами, грузом, какими-то железками. Лампы в салоне синхронно погасли, и наступила темнота…

Сколько они лежали и кто первым пришёл в себя и попытался выбраться из образовавшейся в результате падения кучи-малы, сказать трудно, однако произошло это уже после того, как заглохли турбины, — на этом, вспоминая те минуты, сошлись все. Сначала народ шевелился вяло — ничего удивительно после такого удара, да и наступившая темнота отнюдь не способствовала активности, однако вскоре салон осветился неверным, колеблющимся светом — кто-то догадался щёлкнуть зажигалкой. Потом появился второй огонёк, третий, зажёгся фонарик — у кого-то в зажигалке нашлась такая неожиданно востребованная безделушка. А потом народ стал, постанывая и матюгаясь, выползать из кучи, а секунду спустя распахнулся чудом не заклинивший люк, и в салон хлынул неожиданно холодный воздух и целая гора снега.

Примерно час спустя выжившие в авиакатастрофе и сохранившие при этом какие-то остатки здоровья подвели первые и весьма неутешительные итоги. Судя по всему, у вертолёта отказал хвостовой винт и потерявшая управление машина рухнула на землю, зарывшись в глубокий снег почти на две трети. Каким-то чудом корпус вертолёта выдержал и турбину, которая в момент падения ещё работала, не сорвало. «А то бывает, — как авторитетно заявил уже побывавший до этого в подобной катастрофе Шурманов, — что турбина от удара сминает корпус и проваливается в салон». Сейчас, правда, то ли сила удара была не столь велика, то ли конструкция оказалась попрочнее. А может, снег смягчил удар, кто знает… Пилоты, конечно, в таких вещах должны были разбираться, но где теперь эти пилоты? Кабина была разбита буквально в лепёшку. Одного из пилотов выбросило при падении и буквально насадило на сук некстати попавшейся на пути сосны, у второго даже головы не нашли — снесло ударом. Бортмеханик, правда, оказался жив, но был без сознания, и, судя по всему, ударило его так, что мог и не выжить. Во всяком случае, то, что сломаны нога и обе руки, видно было сразу, да и рёбра, похоже, были помяты. Именно такой диагноз выдал Гриша-ситовой,[7] сказав, что он такого в Чечне навидался. Грише поверили безоговорочно — несмотря на относительную молодость, он успел не только бросить пединститут и отслужить срочную в морской пехоте, но и послужить по контракту и даже повоевать, был ранен и, вероятно, знал, что говорит.

В той или иной степени при аварии досталось всем. Один пассажир погиб — при падении какой-то металлический обломок угодил ему в висок. Относительно целым остался только Вася-химик, хотя его и тошнило периодически, похоже, из-за сотрясения мозга. Остальные отделались переломами, вывихами, ранами, к счастью, не слишком серьёзными. Всё-таки русские морозы, вынуждающие носить тёплые куртки и полушубки, имеют и свои плюсы. Например, позволяют держать тела в относительной безопасности. Тёплая одежда обладает приличной толщиной и изрядно смягчает удары, да и расхаракиренная куртка — это далеко не то же самое, что распоротый живот.

Осмотреться тщательнее мешали не только и не столько ушибы (огромное количество адреналина в крови неплохо снимает боль), сколько темнота, поэтому решено было ждать утра. Вынеся трупы, кое-как задраив люк и завернувшись во всё, что нашли (у кого-то был с собой свитер, а кто-то и зимнюю робу с собой прихватил), люди кое-как разместились в искорёженном, быстро остывающем салоне. Одним повезло заснуть, другие просто сидели или лежали, закрыв глаза или таращась в темноту, но все дрожали от холода…

Утро радости не добавило — ночью умер механик, а когда вылезли наружу, то оставалось только удивлённо присвистнуть. Хвоста у вертолёта просто не было, чуть позже его обнаружили метрах в двухстах, он торчал, косо воткнувшись в снег. Фюзеляж вертолёта был пробит в нескольких местах, однако баки уцелели. Впрочем, будь иначе, скорее всего, никто не дожил бы до утра. Да что там до утра, сгорели бы вместе с вертушкой сразу после падения. Но самым плохим было то, что вертолёт лежал в лесу, да ещё на горном склоне. Ну не могло здесь быть ни леса, ни гор — по дороге к Усинску большую часть пространства занимает тундра, ближе к городу, правда, лес, но гор там нет точно. Получалось, что вертолёт отклонился от курса и, похоже, ушёл на восток или, скорее, на юго-восток. Ближайшими горами были Урал на востоке и Тиманский кряж на западе, но на Тимане горы невысокие, сильно выветрившиеся, поросшие лесом, а здесь невооруженным глазом было видно, что леса вокруг не так и много. Химик как единственный почти целый кое-как залез на ель и с вершины увидел вполне даже приличные скалы и авторитетно (а то как же, он родился и почти всю жизнь прожил в Ухте, что в самом сердце Тиманского кряжа) заявил, что на Тиман это совсем не похоже, а вот на Урал (бывали, знаем) — очень и очень. А это значило, что вертолёт, во-первых, отклонился от курса очень сильно, а во-вторых, что искать их будут совсем в другом месте. Впрочем, как все слышали, на вертолёте должен быть радиомаяк, поэтому надежда, что их найдут, всё-таки оставалась, хотя, конечно, если и найдут, то не сразу — это понимали все.