Михаил Максимов – Пишущая машинка. Рассказы (страница 4)
ИВ: Ещё будучи молодым ученым, я со своими коллегами ходил на рыбалку. И в один из таких дней мы поймали леща. Примерно на три пятьсот. Лещ лежал на берегу, бился всем телом и потом затих. И мы то ли в шутку, то ли по причине высокого градуса медицинского спирта, решили реанимировать леща. Дыхание рот в рот не помогло, прямой массаж сердца тоже, мы даже протянули аккумуляторные клеммы от Жигулей, однако только поджарили его. И тут у меня появилась идея: а что, если добавить в леща живые органы от других лещей? Будет ли он жить, будет ли он тем же лещом или уже совершенно другим? Что если заменить абсолютно все органы кроме мозга и пропустить мощный электрический импульс для реанимации?
ФК: Так вы и получили первые средства для исследований?
ИВ: Совершенно верно. Я подал заявку в министерство наук России, приложил свои черновые записи и фотографии леща. И был услышан! После года исследования промысловых рыб, мы добились многого, в основном ухи, но были уже и полностью реанимированные рыбы, продолжавшие свою жизнь после фактической смерти.
О: Мяяяяяяяяя…
ФК: То есть Вы хотите сказать, что победили смерть?
ИВ: Над полной победой рано говорить, но вы посмотрите, «Оно» является настоящим фактом огромного успеха в проблематике окончания жизни. После лещей были птицы, в основном курицы. Потом коровы. И наконец, мы получили одобрение «собрать» человека. Я не зря сегодня получаю премию, Шнобель гордился бы мной. Гениальный конечно был человек.
ФК: А нет ли опасности в ваших разработках? Ведь игры в Бога – это уже новый уровень физиологии самого понятия «бессмертие».
ИВ: Наши ожившие существа немного склонны к агрессии. Например, «Оно» иногда может напасть, оторвать руку или голову. Но это исключительно от низкого уровня обучения. Мы продолжаем работать и в будущем сможем это преодолеть. Я уверен.
О: Мяяяяяяясоооооооо… Мяяяясооооооооо! Еда, еда, еда…
На этом интервью пришлось ненадолго прервать, так как потребовалась помощь охраны для того, чтобы оттащить «Оно» от разорванного плеча Федора Короткого. В противном случае Федор стал бы немного короче не только по своей фамилии. А в этот вечер Иван Воскресенский получил заслуженную премию, улыбался и был искренне счастлив награде. Главное идти в правильном направлении и получать поддержку от государства, будь то изучение плотности молока касаток, влияния длины пальцев мужчин на репродуктивные свойства организма или нано-зарплат бюджетников на радостный блеск в глазах.
«Ведь там, где прежде были границы науки, там её центр».
Читательский билет
Как только стемнело, а на пороге уже Он. Стоит. Прямо на пороге. Дверь уже открыта, и он на пороге. А дверь я запирал.
Так вот.
Он на пороге с открытой книгой в руках. Читает вслух.
Тень такая длинная, до стула дотягивается. Я специально его напротив двери поставил, ждал.
Шляпа дурацкая у него сегодня, соломенная. Просвечивает, а лица не видно.
Вечно приходят и бубнят на пороге. Стоят с книжками. И этот еще…
Не хочу его слушать. Сегодня опять классика, Чехов или ещё дичь какая-то.
Стоит, бубнит. Он.
Я в таких случаях поступаю просто – чай допиваю, конфетку съедаю, а потом подхожу к таким, как Он, и кричу: «Изыди! Изыди!»
Если не помогает, то добавляю:
– Завтра же сдам все книги обратно!
И важно ухожу.
А эти тогда и исчезают. Читающие.
А если не сдаю книги, то опять приходят. С каждымразом чуть-чуть дальше за порог заступают. И вроде, как и страшно, но, бывает, так одиноко становится дома.
А так не скучно даже. Как стемнеет, так на порогестоит кто-нибудь. Бурчит, читает вслух, требует обратно слово своё печатное. Ивеселее как-то чай допивать с конфеткой.
Вот всё думаю – не буду ничего сдавать, может, комне рано или поздно зайдет. Посидим, настойку мамину достану.
И холод, что от читающих идёт, развеется под настойку-то мамину.
Как-нибудь попробую. Даже если страшно, нужно пробовать.
Утонченные тонкости
Тонкие длинные пальцы водили то взад, то вперед.
Струны на арфе двигались незаметно, изящно.
В один миг волшебство закончилось, музыка затихла. Исполнитель поклонился и исчез за кулисами.
В зал тут же пошли разговоры:
– Рынки-рынки, акции-акции, бла-бла-бла, бла-бла акции, бла-бла рынки-рынки.
На сцену вынесли стол и стул, затем вышел человек во фраке с большим ножом и сел за стол.
Зрители притихли.
Артист закатил рукав и медленно, грациозно, будто играя на скрипке, начал отрезать ножом себе руку. Капли крови сплетались в узоры невероятной красоты. Белоснежный фрак артиста превратился в полотно Джексона Поллока.
Волшебство закончилось вместе с отрезанной рукой. Артист неуверенно поклонился и, пошатываясь, исчез за кулисами.
Тишина в зале замерла на несколько секунд, а затем:
– Рынки-рынки, акции-акции, бла-бла-бла, бла-блаакции, бла-бларынки-рынки.
А на сцену уже готовился выйти очередной артист, способный съесть тридцать живых мышей, не поморщившись.
Пончик
– Ты мой пооооончик! Сладкий поооончик.
– Ой-ой-ой, перестаньте, Владимир Георгиевич…
– Пышный, сочный! Пооооончик, поооо…
– Хо-хо-хо-хо, Владимир Георгиевич, вы меня смущаете!
– Так бы и откусил кусооооочек! Вот здесь! аааам, ааам…
– Хо-хо-хо-хо, Владимир Георгиевич, мне щекотно, и немного больно… а-а-а…
– Ты мой сладкий пончик, кусь, кусь ещё.
– Перестаньте, нас услышат…
– Никто нас не услышит, все на даче. Рррррр…
– Владимир Георгиевич, вы прямо африканский леффф, но право прекратите кусаться, вы уже мне плечо съели и часть бока…
– А вот и не перестану… это страсть! А я страсть, как люблю пончики и Вас. И Вас, мой пооончик. Тебя, мой поооончик… кусь…
– Хо-хо-хо-хо, Владимир Георгиевич, от меня уже ничего не осталось. Чуть головы и шеи…
– Ничего, ничего. Я так завелся, мой сладкий пооончик. Кусь, кусь. Это чудо! Это любовь! Это жар внутри меня…
– Апрлорлр длпдлватжв… (невнятно)
– Я не понимаю тебя, мой сладкий пооончик, повтори…
– Арлолддо ыьбвлдь… (невнятно и замолкает)
– Мой сладкий пооончик, куда ты делась? Где ты? Неужели мир так жесток? Терять такое чудо, когда его только получил. Моё сердце разбито без моегопооончика… (плачет). Придется опять давиться пресными булками изстоловой, ненавижу их…
(занавес опускается, долго слышны рыдание и всхлипы. Зрители в зале недоумевают, то ли мораль в том, что настоящая любовь / страсть могут быть настолько губительными. То ли в том, что обжорство – это грех. Или в чём-то третьем, четвертом или пятом. Актрису, кстати, больше никто не видел)
Конец!
Почерк
Из под моего пера не выходило ничего путного уже лет десять.