Михаил Маклаев – Плот (страница 1)

Михаил Маклаев

Плот

Плот плавно покачивался на зыби, идущей с океана.

Вверх-вниз.

Вверх-вниз.

Я специально замечал равномерные подъёмы и спуски, хоть и привык к ним уже давным-давно. Лежа на резиновом днище, впитывал всем телом неспешные движения. Мне всегда нравилось это ощущение – как будто ты лежишь в колыбели, а невидимая заботливая и любящая рука её качает. Видимо, это с детства. С младенчества. Такие, своего рода, самые первые воспоминания. Воспоминания, о которых разум и не подозревал, но тело знало всю жизнь. Поэтому меня никогда не укачивало. Ни в одном виде транспорта. Ни на качелях, ни в поездах и автобусах, ни где бы то ни было ещё. Осталось что-то с тех лет. Имею в виду, с годовалого возраста, с пелёнок. Это хорошо. Если так, то это очень и очень радует.

Мысль вызвала улыбку.

Получается, что у людей, которых укачивает, такой памяти нет по какой-то причине. Либо не повезло им, либо повезло мне.

Пусть будет так, что это мне повезло.

Вновь улыбнулся.

Пора открывать глаза, ведь сон отступил уже давно. Даже не могу припомнить время, когда спал в последний раз, ведь это было целую вечность назад. Но уверенности нет. Возможно, я проспал всё это время. Такая неопределённость немного точила изнутри, и размышлять об этом тяжело. Вообще, размышлять о чем-либо сейчас тяжело. Не физически, нет. Мысли представлялись тоненьким ручейком в моей голове. Только ручеёк этот протекал по ледяной пустыне и то замерзал надолго на одном месте, то петлял самыми бредовыми путями, то растекался, рассыпался каплями на несколько ещё более мелких, которые часто пересекались между собой, то вообще пересыхал. Тогда я долго лежал, смотря в пустоту. Не было вокруг в такие моменты моря, не было плота, не было тела, отсутствовало сознание. Видимо, меня вообще не существовало тогда.

Нет ручейка – нет меня.

До сих пор представляется чудом то, что снова и снова рождалась какая-то сила, которая наполняла его, и он бежал куда-то дальше. Бежал… Точнее было бы сказать, что еле полз. Лениво так, заторможено. И новость, что на мысль о детских воспоминаниях ушло часа три, не вызвала бы в мозгу ни грамма удивления. Серьёзно.

Так. Всё. Разгоняем себя, разгоняем. Надо найти точку опоры. Придать себе ускорение, чтобы невесомость в голове исчезла.

Есть, нашёл. Свет. Красный и слабый. Зацепившись за него, как за поручень в падающем с моста в пропасть автобусе, я мысленно подтянулся повыше. Ещё чуть-чуть. Собрался, вздохнул и сделал сознанием подъём переворотом. Глаза приоткрылись.

Собственно, ничего нового я не ожидал увидеть – та же старая картина: добрый красный потолок, или как его там. Подволок. Тент. Что-то из этого. Он как будто бы светился изнутри. То есть, снаружи.

Нахмурился.

Мысль мне не понравилась. Изнутри. Надо же так подумать. Вроде как оказалось, что я внутри маленького мира, за которым ничего дальше нет. Только ограниченное пространство. Всего несколько кубометров. И я.

Горжусь тем, что не укачивает, а сам сейчас клаустрофобию наживу.

Так. Раз виден тент, значит, сейчас день. Внутри плота, когда он закрыт наглухо, днём всегда царит багровый сумрак как в комнате, где проявляют фотоплёнку. Он герметичен. Почти. Раньше я изредка открывал плот, но когда это было в последний раз, уже не помню. Если он закрыт, можно чувствовать себя в полной безопасности. Я же ощущаю себя растением в парнике или заспиртованным зародышем за витриной в кунсткамере. Веду себя также.

Все от того, что внутри всегда сыро, и ничего нельзя с этим поделать. Я, конечно, боролся, как мог. Особенно в начале. При таких низких температурах влажность – это смерть. В аварийном снабжении была губка, но только представьте себе, каково это – высушить плот, когда вокруг целый океан воды. Океан этот никогда не бывает спокойным, он постоянно в движении. Он буквально везде – под вами, над вами, вокруг вас. Его соль и холод в вашей одежде, волосах, коже, костях. Я часами вытирал все, что мог: тент, днище, борта. Сантиметр за сантиметром. Отжимал за борт губку и принимался снова. И так до бесконечности.

Точнее, до тех пор, пока окоченевшие руки не отказались держать этот кусок поролона. Пока я не взвыл от холода. Холод сжигал меня, доставлял реальную, физическую боль, из-за которой я то рычал, то стонал подолгу. Которую я ненавидел больше всего на свете. Если приложить кусок льда к открытому участку тела минут на десять, то почувствуется что-то похожее. Только тело моё целиком лежит сейчас внутри монолита изо льда.

Холод отнял всякое чувство времени быстро. За двенадцать часов, не больше. Из-за него мысли замёрзли, превратились в тощий ручеёк. Сухая, тёплая одежда – предел мечтаний, желанный и несбыточный. Был несколько часов назад. Или дней? Не важно. Сейчас уже всё не важно. Я просто лежу и смотрю в потолок. Не заботит ни холод, ни влага. Часто даже не чувствую их. Вот и всё.

Выручают меня два спасжилета, которые успел прихватить с собой. Наверное, только из-за них я ещё живой. Сейчас лежат подо мной, сберегая последнее тепло тела от ледяного днища плота. Иногда, если могу, укрываюсь одним сверху. Конечно, одет я по погоде – старый армейский бушлат, под ним свитер из верблюжьей шерсти как у водолазов, шерстяная тельняшка. На ногах термобельё, ватники, опять же армейские, термоноски, сверху ещё одни носки – шерстяные, и любимые валенки. При всей этой амуниции в теле не осталось ни капли энергии. Вся одежда сырая и высасывает тепло. Даром, что шерсть. В руководствах по спасению человека на море настоятельно рекомендуется: старайтесь надеть шерстяные вещи – даже намокшие они хорошо сохраняют тепло. Что было бы со мной, надень я синтетику?

Лёжа, подтянувшись на руках, достал из лежащего в полуметре от меня пакета маленький брикетик в серебристой упаковке. Аварийное питание. Крахмал, сахар, углеводы. Внутри вакуумной упаковки вся та дрянь, которая так необходима, чтобы поддерживать в человеке жизнь. Ничего лишнего. Брикетик весит двести граммов. Хватает его на день, так как он очень сытный. Сейчас за раз могу съесть не больше половины – больше просто не хочется. Ем редко, поскольку почти не двигаюсь. Где-то в глубине души некий голос иногда говорит, что надо есть чаще. Но звучит он где-то далеко и невнятно. Почти не замечаю.

Взяв паек, ещё минут пятнадцать я пытался открыть упаковку. Пальцы рук задеревенели, двигались очень медленно и были слабы, но к этому было не привыкать. Обеими ладонями зажал проклятый брикет и зубами постарался зацепиться за край упаковки. Проделать это получалось редко, а когда получалось, то не всегда хватало сил удержать меж ладонями свой обед-завтрак-ужин, чтобы разорвать зубами пластик. Кто придумал делать упаковку такой прочной? Обессиленному человеку не добраться до еды ни за что. Вода, кстати, тоже в пластиковых пакетах. Вот это настоящая вышла пытка. Чернейший юмор. Случалось уже пару раз, что приходилось грызть брикет вместе с упаковкой. Так вместе с ней и глотать. Но сейчас упаковка покорилась жалким потугам, хоть далеко и не с первого раза, и в руках оказался долгожданный кусок «мыла». «Мылом» я назвал эту субстанцию бежевого цвета, которую надо съесть. Никаких других ассоциаций с ней не возникало. На вкус она подобна жирному противно-сладковатому печенью, оставляющему во рту ощущение технической смазки. Полость рта покрывается противным устойчивым слоем органики. Не ешь, а зубы смазываешь, словно лыжи намыливаешь, стройными и не очень рядами поставленные перед забегом в спортзале. Некоторые, вон, даже поломались от прошлых азартных гонок. Но не об этом.

Тем не менее, есть я не тороплюсь. Хочу устроить себе маленький праздник. Погода, кажется, сегодня что надо.

Как ленивец, медленно и покачиваясь, еле передвигая руки и ноги, пополз к одной из двух широких молний, расположенных на противоположных стенах плота. Сейчас они застегнуты наглухо. Приподнялся, достал до собачки на молнии и сполз вместе с ней вниз.

В лицо ударил свежий воздух. Щуря глаза, хоть на улице и не было яркого солнца, я облокотился на надувной баллон плота, служащий бортом маленькому судну. Надкусил свой обед, почувствовал ставшую привычной жирновато-сладковатую массу во рту, стал медленно её жевать. Принялся рассматривать обстановку вокруг.

Да, насчёт погоды я оказался прав – был полный штиль. Даже сказал бы, что мёртвый штиль. В том смысле, что на море не было ни малейшего дуновения ветерка. Абсолютное отсутствие движения воздуха. Полный покой, всепоглощающая тишина. Полутораметровая северо-западная зыбь, которая раскачивала мой плот, шла равномерно, без разрывов и ветровых волн. Пологие впадины, равномерные подошвы, плавные подъёмы. То, как они шли – в полной тишине – показалось мне странным, удивительным. Миллионы, миллиарды тонн воды двигались, целый океан дышал, и не слышно ни единого звука, ни единого всплеска и ни единого шороха. Как если бы вдруг весь мир застыл, словно его поставили на паузу, замер в немом ожидании чего-то.

Над океаном висел туман. Обычный, тоскливый северный туман. Видимость около сотни, может быть меньше, метров. Туча, опустившаяся на море. Или море, поднявшееся в небо. Граница между ними стирается полностью, становится неразличимой. Тысячи микроскопических капель холодной воды, которые можно разглядеть, сфокусировав взгляд прямо перед собой. Серое молоко, поглощающее все вокруг.