Михаил Любимов – Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990 (страница 40)

— Вы приехали в Москву с рисунками рентгеновских снимков. Вероятно, вы намеревались помочь следствию?

— Если бы вы были настоящим следователем.

— Но Джеймс Кервилл уехал из Советского Союза еще в прошлом году. Данных о том, что он вернулся, нет никаких. Почему вы решили, что он здесь и что он убит?

— Но вы же не настоящий следователь. Ваши сотрудники проводят не меньше времени с КГБ, чем с вами!

Не объяснять же ему про Фета и Приблуду!

— В каком родстве вы состоите с Джеймсом Кервиллом?

— А вы угадайте.

— Господин Кервилл, я следователь московской прокуратуры, никому больше не подчиняюсь и веду следствие о тройном убийстве в парке Горького. Вы располагаете сведениями, которые могут мне помочь, и уклоняетесь от дачи показаний. Это тоже преступление. Вы тайно привезли оружие, из которого уже стреляли в меня. Вас видели переодетым.

— А разве это преступление, одеваться, как вы? И штуку у вас в руке — если это пистолет — я впервые вижу. Откуда мне знать, что вы подсунули в мой чемодан, когда его взломали. Вы бы подумали, Ренько, как отнесется американское посольство к следователю, которого американский турист застал у себя в номере, — он покосился на чемодан, — за попыткой ограбления?

— Расскажите мне о Джеймсе Кервилле.

— Убирайтесь вон!

Аркадий сдался. Кладя бумажник и паспорт на стол, он вдруг сообразил, что бумажник совсем не гнется, и только тут заметил узкий шов в подкладке. Кервилл наклонился вперед. Аркадий распорол шов и извлек на свет золоченую бляху с надписью сверху "Город Нью-Йорк", а снизу — "Лейтенант".

— Вы полицейский?

— Сотрудник уголовного розыска, — поправил Кервилл.

— Тем более вы должны мне помочь! Вы видели, как Голодкин уходил из прокуратуры с нашим сотрудником, моим другом Пашей Павловичем, очень хорошим парнем. Через час его и Голодкина убили в квартире Голодкина. Мне надо найти того, кто убил Пашу. Наверное, и у вас в Америке не все так уж по-другому…

— Ренько, идите вы…

Едва не выстрелив в Кервилла в состоянии аффекта, Аркадий едет по Москве куда глаза глядят. Видит, как на Москве-реке ледокол вспарывает лед, замечает свет в окне Института этнографии и поднимается в лабораторию Андреева. Но восстановление лица Валерии Давыдовой еще далеко не закончено. Ночью ему позвонит Якутский и сообщит, что у Давыдовой в Москве есть задушевная подруга, с которой она, конечно, увиделась бы. И называет Ирину Асанову. Едва Аркадий засыпает, как его будит новый звонок К своему удивлению, он узнает голос Осборна. Американец желал бы продолжить их интересный разговор в бане и приглашает Аркадия встретиться с ним в десять утра на набережной у Торговой палаты.

Стоя на набережной, Аркадий раздумывал, что Осборну, видимо, пришелся не по вкусу его визит в Минвнешторг. Через полчаса к подъезду Торговой палаты подкатила "Чайка", из дверей вышел Осборн, что-то сказал шоферу, зашагал через дорогу к Аркадию, непринужденно взял его под руку, и они пошли по набережной. "Чайка" следовала за ними.

Осборн без всяких предисловий начинает рассказывать Аркадию о том, как продается и покупается пушнина в Советском Союзе на двух ежегодных пушных аукционах.

Аркадий не знал, как отнестись к этому путаному монологу. Ему словно читали лекцию, не обращая на него ни малейшего внимания. А Осборн продолжал:

— Я всегда получаю большое удовольствие от посещения Москвы. Встречаешь столько интереснейших людей! Вот, например, старшего следователя по уголовным делам.

И тут Аркадий понял, что монолог вовсе не был таким уж путаным. Просто Осборн старательно ставил его на место. Иначе зачем бы ему было перечислять своих высокопоставленных друзей в СССР?

— Как их убивают? — внезапно спросил он.

— Кого? — Осборн остановился, но лицо его осталось невозмутимым.

— Соболей.

— Инъекциями. Совершенно безболезненно. Профессиональный интерес, уважаемый следователь?

— Но соболя — это так увлекательно! А шкурки их продают в Ленинграде, северной Венеции, как его называют.

— Да, я слышал.

— Вы знаете, меня всегда удивляло, почему все наши лучшие поэты обязательно жили в Ленинграде. Не шушера, но настоящие, как Ахматова или Мандельштам. Взгляните на Москву-реку, задавленную всем этим бетоном по ее берегам, сравните ее с Невой Мандельштама — тяжелой, как медуза. Сколько смысла в таком коротком сравнении!

— На Западе, — Осборн посмотрел на часы, — Мандельштама почти не знают. Он слишком русский. А потому — непереводим.

— Вот именно! Слишком русский. В отличие от убийства в парке Горького, про которое вы меня тогда расспрашивали. Трое убиты с таким продуманным блеском из пистолета западного образца. На русский непереводимо, не правда ли? — Аркадий уловил в глазах Осборна жадное возбуждение. — Остается только представить себе буржуазного бизнесмена, который убивает в центре Москвы двух советских граждан.

— Двух? А мне казалось, вы говорили о трех?

— Ну, трех. А вы хорошо знаете Москву, господин Осборн. Вы ведь любите здесь бывать.

— Знаете, господин следователь, во время моей поездки по Сибири председатель колхоза показал мне самую современную постройку у них в селе. Шестнадцать унитазов и один-единственный умывальник. Общественный нужник, где собираются местные руководители и, спуская штаны, принимают важные решения. — Осборн помолчал. — Москва, конечно, больше.

— Простите, господин Осборн, я, кажется, чем-то вас задел?

— Задеть меня вы не можете. Но мне пришло в голову, что я отвлекаю вас от важных дел…

— Ну что вы! Ах, если бы я на секунду мог внутренне преобразиться из советского следователя в гения свободного предпринимательства, я сразу бы успешно завершил следствие.

— Не понимаю…

— Но ведь только гений мог изыскать причину, ради которой стоило бы убивать советских граждан. Это не лесть, а дань восхищения. Пушнина? Но ее можно купить законно. Золото? А как его вывезти? Он и так повозился, чтобы избавиться от сумки.

— Какой сумки?

— А вы представьте себе. Дело сделано. Оба парня и девушка убиты. Убийца складывает остатки закуски, бутылку и пистолет в сумку, продырявленную пулями, и мчится на коньках по аллее. Идет снег. Темнеет. Ему остается выйти из парка, сунуть коньки в сумку и избавиться от нее. Но как? Ни в парке не бросишь, ни в урну не сунешь. Найдут и сообщат в милицию. В реку?

— Но она скована льдом.

— И еще ему надо побыстрее и незаметно уехать подальше от парка.

— Такси?

— Нет. Для иностранца слишком рискованно. Наверное, приятель ждал на набережной с машиной. Это даже и для меня очевидно.

— Значит, сообщник, посвященный в убийство?

— Он-то? — Аркадий засмеялся. — Ну что вы! Простофиля, которым вертят как хотят. Но, если серьезно, убийца все предусмотрел.

— Кто-нибудь видел подозрительного человека с сумкой?

A-а! Осборна беспокоит, нет ли свидетелей. Ну, это потом.

— Несущественно. Меня занимает причина. Зачем? Зачем такому умному, преуспевающему человеку идти на убийство? Если бы я сумел его понять, то раскрыл бы и преступление. Вы мне не помогли бы?

Он поглядел на Осборна. Замшевое пальто, соболья шапка, самодовольная уверенность в себе богатого иностранца… И все вместе определялось одним словом — деньги. Никогда прежде Аркадий не думал о них в таком контексте.

— По-моему, вам его не понять, — сказал Осборн.

— Секс? Одиночество. Знакомство с красивой девушкой. Свидания. И вдруг возникает муж с пудовыми кулачищами.

— Нет.

— Но почему же?

— Видите ли, на взгляд человека с Запада, русские довольно уродливы. Ваши женщины немногим привлекательнее коров. Всё ваши долгие зимы, — философствовал Осборн. — Что может быть теплее семипудовой бабищи? Впрочем, вы, судя по вашей фамилии, украинец?

— Да. Ну, если секс отпадает, то мы получаем беспричинное преступление.

— Тройное убийство просто из прихоти? — Осборн оживился. — Невероятно! То есть невероятно, что следователю вашего калибра могло прийти в голову подобное! Но если убийство не мотивировано, а свидетелей нет, сколько у вас шансов найти убийцу?

— Ни малейших. Но ведь я просто пока не сумел найти мотив. Но он существует. Вот представьте себе человека, который иногда приезжает на остров, населенный дикарями. Он говорит на их языке, заводит дружбу с их старейшинами, искусно льстит, но все время сознает свое превосходство и смотрит на туземцев, как на забавных зверей. Когда-то, — медленно говорил Аркадий, вспомнив историю о том, как Осборн с Менделем убили немецких десантников, — в самом начале этой истории, он оказался замешан в убийстве туземцев другого племени в какой-то местной стычке. Его не покарали, а, наоборот, поощрили. И со временем воспоминание об этом становится для него сладостным, как воспоминание о первой близости с женщиной. Он обнаруживает в себе скрытые импульсы и знает место, где им можно дать волю. Место за пределами цивилизации. Впрочем, я подозреваю, что цивилизованность для него только маска и он равно презирает всех людей.

— Тем не менее, если он убивает беспричинно, вам его не поймать.

— На самом деле это не так. Но в любом случае он уверен в своей безнаказанности и действует по определенному шаблону. Да, планирует он тщательно — все рассчитано, вплоть до оглашающего парк грома пушек на пластинке Чайковского. Он стреляет сквозь сумку, укладывает наповал двух дикарей и дикарку, срезает мышцы лиц, подушечки пальцев и исчезает. Но ведь предусмотреть заранее все случайности невозможно: лоточница остановилась под деревьями отдохнуть, мальчишки затеяли игру в прятки среди деревьев, влюбленная парочка в поисках уединения…