Михаил Любимов – Блеск и нищета шпионажа (страница 79)
Цэрэушники порадовались неожиданной добыче и попле-вались из-за необходимости вместо ритуала над рождественской индейкой переправлять в США прозревшего подполковника, оказавшегося до безумия конспиративным.
Голицын с самого начала объявил, что КГБ уже начал за ним охоту и его могут прикончить и в самолете, и в аэропорту, если не принять особых мер предосторожности.
В конце концов запуганные им американцы доставили Голицына к Энглтону в Лэнгли.
Внешне Голицын производил прекрасное впечатление: улыбчив, обходителен, со светскими манерами и недурственной женой, когда-то подвизавшейся на артистической ниве.
Из Голицына водопадом били энергия и инициатива, он был изобретателен и зарекомендовал себя в КГБ различными смелыми прожектами, которые иногда благосклонно воспринимались начальством.
В 1952' году, в возрасте 26 лет вместе с двумя коллегами он ухитрился представить Маленкову план радикальной реформы всей советской разведки.
Время тогда было смутное, посадили шефа безопасности Абакумова, шили «дело врачей», любые новые, хотя и несовершенные идеи использовались для рубки старых голов, и Голицына мгновенно сделали большим начальником, однако ненадолго: в политбюро его план не одобрили, и калифа на час быстренько сбросили на прежнее место, посеяв в его душе вечную злобу к тем, кто не смог по достоинству оценить его золотые мозги.
Сотрудник КГБ Петр Дерябин, сбежавший еще в 1954 году, много лет спустя писал о Голицыне: «Меня поражал в нем ум вечного студента, а не оперативного работника. У него был большой рот, из которого сыпались рассказы, придававшие важность его персоне. Например, он утверждал, что в 1951 году встречался со Сталиным в Сочи. Но это неправда, ибо в том году Сталина в Сочи не было! Его голова была всегда перегружена планами, планами реорганизации всего!»
Его бы после фиаско с реорганизацией послать на укрепление райотдела где-нибудь в Пермском управлении, однако отдел кадров просмотрел обиду амбициозного чекиста, недооцененного узколобым руководством, и направил его в венскую резидентуру КГБ.
Затем — Финляндия, где Голицын тут же узрел все недостатки хельсинкской резидентуры, вознамерился всю ее реформировать, накатал телегу в Москву на резидента и в ответ получил по носу.
Предвидя окончательное крушение своей карьеры и невостребованность светлого ума, он и решил перейти на сторону врага и сделать карьеру в новом учреждении.
Энглтон и Голицын оказались роковым образом похожими друг на друга в главном: все важнейшие события, происходившие в мире, они считали делом рук КГБ, эта страшная организация проникла во все поры западного мира, манипулировала партиями и правительствами, научно-техническим прогрессом, подготавливая коммунистическую революцию.
Вроде бы ничего нового — ведь тезис о «советской угрозе», «руке Москвы» постоянно муссировался западной пропагандой, обеспечивая вливания в военные бюджеты. Да и сейчас, немного поостыв, он вновь ожил в виде угрозы «русской мафии», или «русского национализма», или «возрождаемого коммунизма».
Однако Голицын не мог ограничиться лишь общими декларациями о том, что советско-китайские противоречия — это липа, конфликт Сталина и Тито придуман КГБ, переговоры по разоружению — ловкий маневр Совдепии, жаждущей напасть на НАТО, политика разрядки напряженности — хитрый трюк, отход Хрущева от линии Сталина — втирание очков Западу, а «Пражская весна» — лишь запланированная операция КГБ.
Кое-кого он выдал: советского агента в НАТО Жоржа Пака, клерка английского адмиралтейства Вассала — это укрепило доверие к нему.
Однако где же пачки агентов в спецслужбах? Где свитые ими гнезда шпионажа?
Больше ничего конкретного Голицын сказать не мог и вообще вел себя крайне странно: не говорил по-русски, считая, что знавшие наш язык американцы являются агентами КГБ (сам он еле-еле говорил на ломаном английском, и это создавало большие трудности при его допросах, приходилось все записывать на пленку, а потом буквально расшифровывать), в отличие от других перебежчиков отказался выступать в сенатской комиссии, запретил сообщать что-либо о себе в прессе и впервые официально заявил о себе лишь в 1984 году, через 23 года после своей измены.
Мироощущение одного фанатика идеи «руки Москвы» полностью наложилось на мироощущение Джека Энглтона, который уверовал в нового «разгребателя грязи» и сделал Голицына своим ближайшим советником.
Два фанатика в спецслужбах — это больше, чем материальная сила, это целый ураган.
И началось.
И продолжалась охота на советских агентов почти двадцать лет.
Первой жертвой Голицына стал высокопоставленный ветеран ЦРУ Питер Карлоу. Энглтон взял его в активную разработку лишь на основе домыслов Голицына, что внутри ЦРУ работает агент, фамилия которого начинается на букву «К», и со славянскими корнями. Никаких доказательств сотрудничества Карлоу с КГБ не обнаружилось, тем не менее ему пришлось уйти со службы.
По умозрительным наводкам Голицына неутомимый Энглтон взял на крючок еще несколько десятков (!) сотрудников ЦРУ и вынужден был расширить штаты для борьбы с голи-цынскими призраками.
Но гора родила мышь: подтвердилась лишь попытка КГБ завербовать в Москве сотрудника ЦРУ Эдварда Смита, подложив ему «ласточку» — хорошенькую горничную. Однако в этом признался еще раньше сам Смит, за что и был без особого шума уволен.
КГБ насквозь просматривает НАТО, утверждал Голицын, единственный выход сохранить секреты — это выделить 10 миллионов долларов и создать управление безопасности, которым бы он, Голицын, руководил без всяких ограничений и отчетности.
Прагматичных американцев это предложение насторожило, но не вступать же в конфликт с могущественным шефом контрразведки ЦРУ?
А Энглтон по-прежнему обожал Голицына и разделял все пункты его теории, перебежчик даже убедил Энглтона и в том, что после его перехода на Запад все перебежчики КГБ будут лишь «подставами» и провокаторами с целью дезинформации, поскольку единственно правдивый источник — это он, Голицын, и КГБ сделает все, чтобы его дезавуировать и уничтожить.
И в это тоже поверил поклонник поэзии и шеф контрразведки!
На счастье Голицына и на собственное несчастье, в 1962 году с ЦРУ установил тайный контакт в Женеве высокопоставленный сотрудник КГБ Юрий Носенко, который передал много ценной информации, в частности, о системе подслушивания западных посольств в Москве. В 1964 году он сбежал на Запад.
Оселком, на котором его проверяли, являлось убийство Кеннеди. Носенко рассказал все, что знал об Освальде и его злоключениях в Минске, и категорически отрицал причастность КГБ к убийству.
Тут Голицын встал на дыбы: да Носенко специально заслан, чтобы запудрить мозги. Освальд — типичный советский диверсант!
Его поддержал Энглтон, такой ракурс всего дела был ему выгоден и отвечал его непоколебимой вере в вездесущую «руку Москвы». Ясно, что задача Носенко — отвлечь внимание от других советских агентов в США.
В результате Носенко, честно желавшего служить своим новым хозяевам, негласно, без всякого суда или разрешения прокурора (!) заточили в тюрьму, где он и просидел 4 года и 8 месяцев (более двух лет был изолирован и находился в тюремной камере с цементными полами).
Его возможный выход на свободу вызывал тревогу у Энглтона и его помощников, рассматривавших даже варианты уничтожения Носенко, слома его психики с помощью препаратов и помещения в сумасшедший дом.
Измученного Носенко полностью реабилитировали лишь в октябре 1968 года после специального разбирательства и выдали компенсацию в размере 137 052 долларов. Дело Носенко обернулось скандалом для ЦРУ и слушалось в конгрессе США, где действия американской разведки были признаны незаконными. Конгрессмен Сойер спросил директора ЦРУ Хелмса: «Вы знаете, что в большинстве штатов подобное обращение даже с животными привело бы вас в тюрьму?» Хелмс не ответил.
Неутомимый Голицын отнюдь не ограничивался Соединенными Штатами, он рассматривал себя как фигуру глобального масштаба, борца с КГБ на всей планете.
Он указал на засилье советской агентуры в руководстве французских спецслужб, в правительстве и даже в кабинете президента Шарля де Голля.
Перепуганные французы создали целую группу следователей, которые вели работу с Голицыным, утверждавшим, что во Франции на Советы работает целая группа «сапфиров» и «топазов».
В результате домыслы просочились в прессу, которая начала муссировать связь с КГБ двух известных французских политиков — Жака Фоккара и Луи Жокса, бывшего посла в Москве, а также крупного дипломата Жоржа Горса. Однако дальше этого дело не пошло, указанные лица подали в суд по закону о клевете и выиграли процессы.
Одновременно Голицын запустил свои щупальца и в Канаду. К 1970 году объектом разработки канадской контрразведки стал ее сотрудник Беннет, которого там недолюбливали, поскольку он носил длинные волосы и твидовые пиджаки с нашитыми на локти заплатками из замши (в спецслужбах не любят выпендрежа).
Канадская служба безопасности опасалась, что Беннет использует для связи с КГБ голубиную почту, так как выследили, что он часто выезжает в лес и достает из автомобиля проволочную клетку. На самом деле Беннет ловил черных белок в своем саду и, будучи добряком, выпускал их на волю в лесу.