Михаил Любимов – Блеск и нищета шпионажа (страница 44)
Слушать все это было тяжелее, чем приговор суда. Никаких перспектив, жене надо искать работу, необходим развод (сердце у него болело, когда он говорил об этом), она еще молода и красива, надо выйти замуж, в любом случае сменить фамилию и избавить и себя, и детей от мещанского любопытства, от позора… И она, и дети должны знать, что он действовал по велению своей совести.
Было тяжело. Очень тяжело, но он собрался с силами и попросил больше не навещать его в тюрьме ни одной, ни с детьми. Она заплакала, но с облегчением, встала и ушла, охранник препроводил его в мастерскую к брезентовым мешкам, сердце разрывалось от боли, он обратился к доктору, и тот сделал ему инъекцию.
Все кончено, он одинок, в конце концов, одиночество всегда настигает нас.
Разве в смерти мы не одиноки?
К счастью, от невеселых мыслей его отвлекли два битникообразных молодых человека, представившихся, как Майкл и Ник.
— Нам дали по 18 месяцев за проникновение на американскую базу, — сказал Майкл. — Правительство так лижет задницу американцам, словно Англия уже превратилась в американский штат.
— Вы из «Комитета 100»? — спросил Рептон, эту радикальную организацию он хорошо знал по прессе, острые методы ее не одобрял, но уважал за смелость и решительность действий, особенно когда дело касалось одностороннего ядерного оружия, естественно, буржуазной Англии. Ах, если бы все страны разоружились одновременно! Рептон в свое время не раз задавал вопросы своим советским кураторам, почему же первое в мире пролетарское государство не готово возглавить борьбу за ядерное разоружение столь радикальным способом, но каждый раз ему разъясняли, что Советы опасаются закабаления Западом и это определенно случится в случае послаблений в коммунистической политике. Когда же Рептон говорил, что в конце концов вся планета задохнется от ядов, радиации, мерзкого климата и всеобщего запустения, кураторы улыбались и называли его идеалистом.
Это было неприятно — ведь Рептон искренне верил, что только коммунисты смогут решить все глобальные проблемы, разве капитализм способен отказаться от прибавочной стоимости, а ведь именно эта поганая стоимость и лежит в основе всех войн, все гонок вооружений, всех бед.
— Вы нам симпатичны как враг буржуазного государства, — заявил Ник, — но ваши шпионские методы борьбы с ним компрометируют саму борьбу, и на знамени появляются грязные пятна.
— Кстати, мы поддерживаем кражу государственных секретов, — вмешался Майкл, — но не для тайной передачи их другому государству, а в целях их обнародования. Простые англичане должны знать, что творится за кулисами правительственной кухни.
Жаль, что нет надежной связи с Кедровым или его коллегами, подумал Рептон, такие люди — на вес золота, конечно, с ними не так просто сварить кашу, но медленно, точа водою камень, всегда можно убедить в полезности и тайных связей.
Новые знакомцы оказались приятными людьми и пригласили Рептона на лекции по английской литературе и на концерты камерной музыки — обо всем этом они уже договорились с начальником тюрьмы, который не только не имел возражений, но очень обрадовался: всем известно благотворное воздействие культуры на умы заключенных, они растворяются в Бахе, не занудствуют с претензиями, едят что дают и исправно выходят на работу. В компанию взяли и ирландца, мужичка с характером, тосковавшего по воле и забавлявшего всех веселыми анекдотами.
Так началась новая жизнь у Джорджа Рептона, конечно, не фонтан, но и не тихий ужас, как казалось вначале, — человек привыкает ко всему.
Однажды после прослушивания «Времен года» Вивальди Майкл сообщил:
— Нам осталось сидеть один месяц, Крис. Вчера мы с Ником говорили о вас. Скажите, вы и вправду думаете выйти отсюда в глубокой старости? Вам не приходили в голову мысли о побеге?
— Конечно, приходили, — ответил Джордж простосердечно.
— Мы так и думали. Во всяком случае и я, и Ник всегда готовы вам помочь.
Спасительная надежда появилась внезапно, и Рептон с чувством стиснул руку молодому человеку.
Через месяц обоих освободили, о побеге больше речь не заходила, Рептон невольно думал: уж не на провокацию ли он клюнул? Или это желание своеобразно посочувствовать? Черт разберет этих англичан!
Тюремные дни тянулись своей чередой, утро начиналось звоном медного колокола, будившего заключенных, затем все выстраивались в очередь, чтобы слить парашу из пластмассовых ночных горшков, умывались и вскоре выходили в столовую. Работа в мастерской, прогулки в тюремном дворе, самоусовершенствование, трапезы три раза в день, вечером бывало и кино.
Так прошло несколько лет…
Бывшие коллеги не забывали о Рептоне и постоянно держали его в поле зрения, тем более что Джон Пауэлл и Дэвид Смит встречались регулярно для обмена информацией и эти служебные рандеву проходили попеременно то в здании МИ-6, то в здании МИ-5, что говорило о строгом паритете и равноправии могущественных организаций Ее Королевского Величества.
Однажды, когда в кабинете Смита пили чай «Эрл Грей» некоего сверхособого сорта, после обсуждения последнего матча между «Челси» и «Манчестер Юнайтед» легко перепорхнули на боевые дела.
— Пожалуй, никогда в истории мы не наносили столько ударов русским, как за последние годы, — заметил Смит. — Гордон Лонсдейл и еще четверо его агентов, этот педераст Джон Вассалл, опозоривший адмиралтейство, да и история военного министра Профоомо, проститутки Килер и советского атташе Иванова до сих пор будоражит всю нацию, хотя там и не пахло шпионажем, все было замешано на сексе!
— А был ли этот пресловутый секс? — хохотнул собеседник.
Смит не среагировал и даже не порадовался, как положено, былым викториям, наоборот, лицо его сморщилось в кислую мину: в этом году, несмотря на успехи, идиоты-парламентарии завели разговор о сокращении средств на нужды контрразведки. Нельзя ли еще подоить Рептона? Вдруг он не все сказал?
Мысль, заслуживающая внимания и воплощения в жизнь.
Пауэлл не возражал — парламент иногда казался врагом номер один, там разведку шпыняли не меньше, чем контрразведку, и только солидарность спецслужб предотвращала массированные удары по бюджету.
К этому времени английский разведчик отсидел уже три года, первые шесть месяцев под особым надзором, затем наступила благодать: за примерное поведение его перевели на обычный режим и даже назначили продавцом в тюремной лавке. Там продавались табак, мыло и прочий ширпотреб — кое-кто завидовал такому взлету его карьеры.
Порешили обдумать план работы с наказанным шпионом, как-то само собой разговор перешел на печальную тему предательства, причем не в узком, а в широком смысле: разве мы не предаем чуть ли не каждый день? Не изменяем женам? Не бросаем старых друзей? Не предаем, наконец, самих себя?
Ужасно грустно и не хочется жить и работать. И происходит все это из-за несовершенства хомо сапиенс, возможно, даже у некоторых предательство в крови, как генетический вирус, а вообще это загадка человеческой души, хотя и мерзкая. Философы выпили «creme de menthe», извлеченный из бара. Снова зашла речь о Рептоне, вдруг за эти годы у него накопилось? Возникла ненависть к своим прежним хозяевам? Испарилась вера в коммунизм?
Но по славной английской привычке решили не пороть горячку и еще раз обговорить все детали.
Этот день Рептон запомнил навсегда: как обычно, бил медный колокол — местный будильник, раздражавший всех заключенных. И дальше все шло как обычно и, наверное, до конца дней — неохотный подъем, пять минут стойки на голове, умывание из алюминевого рукомойника, после чего все переливалось из ведра в ночной горшок. Синяя одежда, уже давно выданная взамен «заплатанной», звон дверного замка и хитрая рожа надзирателя, затем выход в коридор для ритуального слива параши.
И так до конца жизни.
После завтрака он отправился в свою лавку, где отпустил табак двум убийцам и одному насильнику, а затем — в швейную мастерскую.
И так до конца жизни.
После работы глоток культуры.
Ребята из «Комитета 100» уже давно гуляли на свободе, их обещания помочь с побегом, по-видимому, оказались пустой болтовней, однако их вспоминали добрым словом и по-прежнему просвещенные узники слушали пластинки с камерной музыкой в небольшом холле тюрьмы, иногда включали магнитофон.
В этот вечер наслаждались Бахом, словно растворясь в органных звуках, забыли напрочь о печальной тюремной доле. И вдруг после этих фуг Рептон понял, что больше не может и не сможет, бездействие невыносимо, ожидание мучительно — лучше смерть.
План уже созрел давно. Рептон решительно подошел к ирландцу и отвел его в сторону.
— Как ваши дела, мистер Брайен? — все звучало очень официально и крайне значительно — ведь они уже давным-давно обращались друг к другу по имени.
— Превосходно, — удивился Брайен.
Он уже чувствовал себя почти свободным: срок шел к концу, скоро он покидал тюрьму для работы на заводе с проживанием в специальном общежитии и разрешением проводить уик-энды в городе (в конце концов, сколько можно мучиться без девочек?). После этого он — вольная птаха.
Они медленно шли по коридору, шпион держал руки за спиной, он напрягся и не знал, как начать.