Михаил Любимов – Блеск и нищета шпионажа (страница 28)
— Давай перенесем на завтра, я устал… — о, как он устал от всего этого бесконечного толчения воды в ступе.
— Я не могу так дальше жить, — сказала она и прислушалась к своему голосу. Получилось глупо и мелодраматично.
— Но, Вика, — он пытался говорить ласково, — мы живем вместе почти пятнадцать лет, хотя нормальный срок супружеской жизни — это семь. К тому же у нас нет детей.
— Неужели вся жизнь двух людей упирается в детей? — она даже вспыхнула. — Почему мы живем ради детей? Я прихожу в ужас, когда представляю, что должна рожать и у меня из чрева выползет нечто скользкое, обросшее волосами, красное…
— Прекрати! — ему стало противно. — Это удел всех. Во всяком случае, ты предала меня, когда сделала аборт, не сказав мне ни слова!
— Но, Игорь, я же любила тебя, ребенок разрушил бы нашу жизнь… мы были совсем молоды, денег было мало. Но почему, почему, почему обязательно нужно рожать детей? Чтобы продолжить род? Да плевать мне на этот род! Когда я смотрю на придурков вокруг…
— Перестань! — он раздраженно махнул рукой, словно старался избавиться от назойливой мухи.
Она с трудом сдерживала слезы.
— Разве дело в детях? Ты отдалился от меня, мы стали чужими. Хорошо, я рожу! Тебе будет легче? — голос ее задрожал.
— Опять ты затянула эту песню. Разве ты не видишь, как я занят по работе? Розанов навалил на меня все, что мог! — он даже вздохнул, словно сбросил на миг взваленную на него ношу.
— Не забывай, что я печатаю всю почту резидентуры и знаю все твои контакты и рандеву. Но в своих отчетах в КГБ ты не все рассказываешь. У тебя существует другая жизнь! — она пронзила его взглядом, и он вдруг представил ее на Лубянке в качестве свидетеля, дающего показания на него, несчастного, стоявшего посредине кабинета в наручниках.
— Ты спятила! — возмутился он. — У тебя мания подозрительности.
Ну и сука, подумал он, она наблюдательна, эта хищная сука, и, главное, хорошо изучила меня, она видит даже то, что я не замечаю, она помнит все то, что я забыл. Что же с ней делать? Так жить невозможно. А на разводе или после него она выложит все, что знает, она похоронит навеки мою карьеру. Интересно, есть ли на свете яд, который нельзя обнаружить? Наверняка что-нибудь подобное существует. Где это я читал: муж приглашает свою женушку на прогулку в лес и там душит. Тьфу, противно, так и видятся ее уже застывшие ноги в порванных чулках, нелепо торчащие из кустов…
Виктория продолжала солировать, ничуть не обеспокоенная его мрачным видом.
— Я чувствую, что в тебе живет еще один человек, о котором я ничего не знаю…
— Оставь глупости! — он быстро и нервно разделся, залез к жене под одеяло и стал покрывать ее поцелуями — своего рода истерика на почве страха (удивительно, что, несмотря ни на что, образовалась эрекция), секс состоялся быстрый и бледный, принеся обоим только раздражение. Продолжать беседу было глупо, Виктория повернулась к мужу спиной, всхлипнула и заснула.
Иногда в обеденный перерыв Розанов и Горский, легко перекусив в кафе рядом с посольством (сердца обоих не особенно рвались домой), совершали променад по закоулкам центра. Там на средневековых булыжниках ютились хлипкие лютеранские церкви, с ними соседствовали вполне современные витрины, заваленные фаллосами и изображениями мужских оргий во времена маркиза де Сада. Центр города ухитрялся вмещать картины всех веков: сверкал грязноватый канал, была уютна набережная, где у моста прямо рядом со статуей рыбачки, видимо, так и не сомкнувшей глаз в ожидании мужа с уловом, разбивали по утрам рыбный рынок. Тут же торговали и цветами, а вдоль набережной изысканнейшие рыбные ресторанчики перемежались с антикварными лавками и картинными галереями. С другой стороны канала на этот разнобой строго глазели серые правительственные здания и классические статуи великого датчанина Торвальдсена, а совсем неподалеку, в Ню Хавн гуляли вечно пьяные моряки и орали проститутки, словно сошедшие со страниц Гюго или Горького, пили там нещадно и порой орошали тротуары, не стесняясь прохожих. Но не к ним и не к мастерам татуировок держали свой путь отцы советской резидентуры, оба отличались похвальной тягой к запретной культуре и потому временами заскакивали в магазин русской книги около университета, слывший логовом антисоветской пропаганды. Впрочем, Розанов и Горский сами не раз предупреждали советских людей о клубке змей, приютившихся в магазине в образах Солженицына, Замятина, Максимова и прочих воинствующих антисоветчиков. Хозяин лавки, лысоватый и осторожный поляк, имел задание от местных органов внимательно следить, какой род литературы интересует обоих чекистов. Регулярное прослушивание разговоров на квартирах давно привело датскую контрразведку к мысли, что вольное чтение явно вышло за пределы рамок, необходимых для квалифицированной битвы с идеологическим врагом, правда, душа Розанова тянулась больше к диссидентским стихам, а Горского — к столь же возмутительной прозе.
— Ничего нового нет, а Солженицына я уже всего купил, — говорил Розанов, просматривая книги.
— А я куплю «Гулаг», — заметил Горский.
— Не понимаю наше правительство. В конце концов, «Гулаг» — это продолжение речи Хрущева с разоблачениями сталинских преступлений. Его надо издать в СССР. Как и Замятина, и Орвелла! — Розанов говорил вполне искренне, ибо был убежденным антисталинистом.
— Не заблуждайтесь, Виктор Петрович, наша партия уже давно идет назад к Сталину, — грустно заметил Горский. — Но я все-таки куплю еще экземпляр, я люблю перечитывать, а первый я оставил в Москве.
— Только не ставь «Гулаг» на видное место в квартире, а то мне быстро доложат, что ты — антисоветчик. Самое ужасное, что стучат не наши агенты, а в основном честные советские граждане. Просто у нас в крови стукачество! — Розанов искренне вздохнул, словно он был не предводителем стукачей, а страдальцем, отсидевшим полжизни в лагерях.
— Но у вас на полках полно такой литературы… — слабо возразил Горский, отметив про себя предусмотрительность шефа.
— Во-первых, я — начальник, а начальнику многое позволено. Во-вторых, я должен изучать врага по оригиналам, а не со слов наших пропагандистов из «Правды», — в шутку заметил Розанов.
— Но я тоже должен изучать врага… или нет?
— Ты должен изучать в меру и знать свой шесток, — улыбнулся Розанов.
Оба библиофила вышли из магазина и двинулись обратно в посольство.
— Какие идиоты! — продолжал Розанов. — Они называют великого писателя Солженицына предателем! Будто он не любит Россию!
— К вопросу о предательстве. Помните святого Себастиана? Он служил в страже римского императора, то есть был самым настоящим чекистом. И вдруг поверил в христианство и был за это распят римлянами. А теперь он святой! Вообще, на мой взгляд, мы предаем каждый день: обманываем друзей и жен, интригуем… так уж устроен человек. И самое главное, что каждый — прав. Ким Филби — предатель для англичан, а Олег Пеньковский — для нас. И соответственно они — герои. И нет истины, и, наверное, нет предательства, а есть просто бремя человеческих страстей, — философствовал Горский на пути.
— Ты уж так все перемешал, что концов не найти. Вообще при желании и минимальных умственных способностях можно доказать все, что угодно, даже полезность самоубийства для здоровья, — Розанову не понравилось, что Горский посадил в одну лодку и друзей, и врагов. Они подошли к железной ограде советского посольства, рядом располагалась автостоянка.
Розанов крутился по улицам около получаса, пока не добрался до шикарного отеля «Скандинавия», расположенного на полуострове Амагер, в южной части Копенгагена. По фойе отеля, рассматривая безделушки в витринах, медленно бродила сероглазая блондинка в длинном белом плаще, в стихах Розанова, которые он прятал от жены, прекрасная дама проходила как создание, принесенное по ошибке на Землю Богом, — планета наша ее была явно недостойна.
— Извини, что опоздал, Оля, — он обнял и поцеловал ее в щеку.
Они, как и было задумано, поднялись на лифте в спортивный клуб, там они держались нарочито равнодушно друг к другу, словно семейная пара, недавно отметившая серебряную свадьбу, что было немаловажно с точки зрения конспирации. Позевывая, словно перед наскучившей водной процедурой, он уплатил за отдельную сауну, куда они и неторопливо проследовали, не говоря ни слова. В узком предбаннике сауны, лишь только щелкнул запор, пианиссимо мигом превратилось в крещендо, одежды будто сами упали на пол, и страсти пробкой шампанского вонзились прямо в потолок.
О Копенгаген! Город любви и всех пороков! Что-то витало в его атмосфере, пронизанной острыми запахами моря и стоном чаек, метавшихся у берега, что-то томительное, отвлекавшее от шпионажа и даже от мировой политики…
Горский привычно отправился после работы на бадминтон, который закончил чуть раньше, ибо впереди его, как и резидента, ждали великие дела. У кинотеатра он подхватил Лидию, прятавшуюся у касс (и тут действовала конспирация, даже от поцелуя пришлось воздержаться: могли случайно увидеть вездесущие советские люди), и помчал свой кар по маленьким улочкам, стараясь избегать насыщенных движением магистралей.