Михаил Ляшенко – Из Питера в Питер (страница 4)
Только и это вряд ли выручило бы ребят… Миша увидел в толпе любопытствующих своего руководителя, Валерия Митрофановича, и так обрадовался, что забыл полученную затрещину.
- Валерий Митрофанович! - закричал он. - Это я, Миша Дудин…
Но странное дело - Валерий Митрофанович только что был, и недалеко, и тотчас же его не стало…
Уже потные, хваткие лапы брались за Аркашку и Мишу, и плохо бы им пришлось, но появились Николай Иванович и старшие ребята.
Николай Иванович заговорил таким строгим и насмешливым голосом, от которого в классе сразу становилось тихо. И здешние несколько поутихли. Пошумели потом еще, пробовали не отдавать Аркашку и Мишу, но тут Ларька Ручкин влез.
- Ладно, не отдавайте! - фыркнул он, размахивая руками. - Мы сейчас и остальных сюда приведем! Триста человек!
Пользуясь тем, что ближние призадумались, Аркашка, Миша и откуда-то взявшийся Ростик пошли за Николаем Ивановичем сквозь неохотно раздвигавшиеся рожи.
- Вот народ, а? - услышал Миша серенький и ровный голос Валерия Митрофановича. - На детей бросаются! Вот она, свобода…
И он пододвинулся к Мише и даже взял его за плечо, охраняя от нехороших людей, как обещал Евдокии Ивановне.
Когда выбрались к эшелону, Аркашка, все еще клокоча от злости и обиды, вытащил из внутреннего кармана кожанки последнюю, купленную им в Питере, газету.
- А это что? - хлопнул он по газете ладонью.
- А что? - ухмыльнулся Ларька. - Опять про твою анархию?
- Читай, если грамотный! - ткнул ему Аркашка в нос газету и, не дожидаясь, сам прочел:
- «…авангард революции в Питере и во всей стране должен подняться массой, должен понять, что в его руках спасенье страны, что от него требуется героизм не меньший, чем в январе и октябре пятого, в феврале и октябре семнадцатого года, что надо организовать великий «крестовый поход» против спекулянтов…»
- А ты сорвал крестовый поход! - закричал Аркашка в лицо Ручкину.
Все, кто смотрел в газету, увидели, что это - «Правда», статья называлась «О голоде», и внизу стояла подпись - «Н. Ленин».
Ларька увидел еще две ленинские строчки - «За непомерно тяжелым маем идут еще более тяжелые июнь, июль и август…»
Ларька привычно скалился, но на душе было невесело и в глазах туман; даже когда увидел неподалеку своих, Катю Обухову, не повеселел…
4
Поезд с ребятами оставил Арзамас позади и продолжал двигаться на восток, к Волге; эшелоны, шедшие сзади, не догнали его в Арзамасе… Над нежной зеленью полей, курчавыми перелесками, тоненькими, как синие жилки, речками сияло доброе солнце…
После обеда полагался час отдыха; потом, как и с утра, уроки. Пока же Ларька со своими приятелями стоял у открытой двери вагона и горланил, счастливо улыбаясь во весь щербатый рот:
- «Наш паровоз, вперед лети. В коммуне - остановка!»
Дряхлый паровозик старался изо всех сил, выжимая верст по двадцать в час, что было по тем временам совсем неплохой скоростью. Когда стоишь в открытых дверях теплушки и свежий ветер бьет в лицо, в грудь, а поля, рощи, мирные деревни, домишки стрелочников, вся своя русская земля приветствует тебя легким, сизым дымком над избушками, взмахами душистых веток, криками отлетающих в сторону ворон, - кажется, будто ты не просто в поезде, а наконец-то на боевом коне, а еще лучше - на броневике… Вроде тех, с какими Ларька стоял рядом, пробовал залезть, но не дали, бежал за ними чуть не до Зимнего в ночь на 25 октября… Слышал, как шарахнула пушка и пробила крышу Зимнего… И кто-то кричал, что будто прямо над царскими комнатами и Николашка небось с испугу окочурился… Другие объясняли, что царя во дворце нету. Ларька не поверил, пролез-таки в ту ночь в Зимний, в толпе солдат, рабочих, студентов, матросов взлетел по широкой лестнице… Царя нигде не было, да и на кой он! На каждом шагу Ларьку гнали прочь, но он только делал вид, что слушается, а сам ужом пробирался вперед…
- «Иного нет у нас пути! - самозабвенно и звонко орал он сейчас, свысока поглядывая на тихие поля. - В руках у нас винтовка!..»
Винтовки-то как раз не имелось ни у Ларьки, ни у его товарищей, и это несправедливо. Винтовка, хотя бы наган, а лучше, конечно, маузер в шикарном деревянном футляре - вот что потребуется в эту ночь… Тогда тайна откроется наконец всем, и Кате Обуховой. Хотя она на Ларьку ноль внимания, потому что он по-французски ни бельмеса. Ну ничего, она его еще вспомнит…
Когда кончилась песня, стали слышны тихие разговоры по углам вагона:
- Отсюда, пожалуй, не удерешь. Скоро Волга.
- А ты правда хотел сбежать?
- Само собой. На что мне ихний курорт? Это родители придумали, спихнули меня.
- А голод?
- Подумаешь! Ну и что?
- А чего сидеть дома? Тут интереснее.
- Интереснее! Они там и правда голодают. У нас двое совсем еще маленьких.
- И у нас тоже.
- А я все равно не хотел ехать. Я отцу твердо сказал, что буду есть вообще через день. А он не послушал…
Ларька усмехнулся, блеснули зубы: детские разговорчики какие-то. О чем думают, о чем мечтают, когда по шпалам, рядом, в громе музыки, ржанье лихих коней, победных кличах, пролетает мировая революция… Это слабаки мечтают о доме. Им, непролетарским элементам, нужны папеньки и маменьки. А нам нужна винтовка! Лучше бы маузер…
Хотя Ручкин и Аркашка Колчин с недоверием поглядывали друг на друга и каждый старался быть впереди, но в тот вечер они думали одинаково.
Аркашка, дежуривший в вагоне младших ребят, запальчиво возмущался:
- Заехали! И фронта никакого не слыхать! Вот глухомань! Одни проклятые торговки, одни спекулянты командуют! Вот тут и делай мировую революцию…
Слушали его раскрыв рты. Даже те, кто ничего не знал и не думал ни о какой революции, а соображал про себя, надежно ли укутаны соль и мука, вымененные в Арзамасе…
Шепотом хвалились своими необыкновенными удачами на рынке. Это надо же! За какие-то отцовские штаны, которые зря висели в шкафу и только занимали место, дали полный стакан соли, мешочек пшена фунта на три и еще три моченых яблока… Кто-то признался, что выменял на бабушкины часы целый круг колбасы. Они хвастались, не замечая, что серый волк не только бродит поблизости, но и все слышит. Это был, конечно, Ростик. Сначала он, делая вид, что внимательно слушает Аркашку, потихоньку клянчил у самых богатых малышей:
- Дай укусить яблочка! Дай кусманчик колбаски!
Но так как богачи все жадные и не торопятся расставаться со своими богатствами, Ростик переходил от убеждения к принуждению. Сгребал нежную шкурку хозяина яблочек и колбаски и мучил до синевы, пока не получал свой кусманчик. Так он пиратствовал и набивал бездонный живот, а рядом Аркашка пел сладкие песни о свободе:
- Жили, как люди, кто в Питере, кто в Москве. Ждали своего часа! Чтоб на фронт! Бить мировую контру! Я, конечно, за анархию, потому что только она дает полную свободу! Каждый человек - вольный! Делают, что хотят!
- А мы? - спросил Миша с надеждой.
- Кто это - мы?
- Ну, ребята…
- А нам, если хочешь знать, свобода нужна в первую очередь! Мы же самые закрепощенные! Нас все угнетают! Родители! Учителя! Почему-то не пускают на фронт…
Но тут вмешался незаметно подошедший Валерий Митрофанович.
- Колчин, прошу вас, - сказал он, беря Аркашку под руку и отводя его в сторону. - Я хотел спросить… Вы что, действительно анархист?
- Да, - приосанился Аркашка, - по убеждению…
- И у вас что же, есть оружие? - с явной опаской, но принуждая себя улыбаться, спросил Валерий Митрофанович.
- Какое это имеет значение? - вспыхнул Аркашка.
- Никакого, - согласился Валерий Митрофанович с облегчением и на всякий случай еще раз обшарил Аркашку глазами. - Я хотел только сказать, что если мы с вами, взрослые люди, можем иметь убеждения, то младшие классы еще не доросли, им еще рано… Вы согласны со мной? Вот вы с ними делитесь, а они ничего не понимают. Вы со мной лучше. Я давно интересуюсь анархизмом!
В душе польщенный, но внешне хмурясь, Аркашка наклонил голову.
- Вряд ли я смогу быть вам полезным, - произнес он с важностью.
- Почему же?
- Да так, - загадочно вздохнул Аркашка. - Обстоятельства.
- Ну, разве что обстоятельства…
Аркашка напустил такого тумана, что Валерию Митрофановичу захотелось допытаться, в чем дело. Но свою тайну Аркашка хранил свято.
Потом, уже к вечеру, когда солнце спряталось за лиловыми холмами, поезд неожиданно остановился. Оказывается, у паровоза отвалился кусок трубы. Машинист, вытирая паклей руки, ходил вокруг своего паровоза, как около старого, верного коня, и жаловался, что не сегодня, так завтра полетит какой-то клапан…
- И вообще я сомневаюсь на этом паровозе ехать, - хмуро говорил машинист, задирая лицо к тусклому, вечернему небу. - Без трубы не приходилось…
Из всех вагонов бежали смотреть на щербатую, как Ларькин рот, трубу. Чем больше народа сбегалось на нее любоваться, тем становилось веселее. И только Илларион Ручкин и Аркадий Колчин, эти главные заводилы, держались почему-то сзади. Ни авария с паровозной трубой, ни даже землетрясение не отвлекли бы Ручкина и Колчина от стоявшей перед ними задачи особой важности. При этом и Ларька и Аркашка словно не замечали друг друга. Похоже, что каждому из них было чем-то неприятно поведение другого. Может, тем, что вели они себя очень похоже…
Но остальным ребятам не было дела до таинственных переживаний Аркашки и Ларьки.