Михаил Ляшенко – Из Питера в Питер (страница 31)
- Это они нас кого усыновят, кого удочерят, и все! - тайком расстраивались девочки. - Тогда домой ни за что не попадем…
Вопрос об усыновлении Аркашки пока остался открытым. Но Круки не теряли надежды… Смит им деятельно помогал. Америка по его рассказам была страной чудес, страной удивительных возможностей для каждого. Даже для девочек. Но особенно для мальчиков…
- Нашу страну построили отцы-пилигримы. Те, кому пришлось бежать из Европы от виселиц королей и костров святош… Самые отчаянные, самые гордые, самые стойкие и сильные люди высаживались на берега Америки, и их встречали стрелы и томагавки индейцев. Те, кто выжил, отвоевал свой кусок земли, построил свой дом, стали нашими предками. А теперь мы самая могучая страна. Немцы колотили в Европе всех, но стоило Америке протянуть через океаны кулак, и немцы упали на колени…
Он был необыкновенно хитрым, этот Майкл Смит. Не клюнули сразу на богатство, он манил ребят романтикой… Непонятно только - зачем?
И в тот вечер, когда Смит неожиданно показал еще одно свое лицо, он рассказывал об Америке. О Ниагарском водопаде, Гранд-Каньоне, Великих Озерах, о Сан-Франциско, родине Джека Лондона, и Миссисипи, по которой плавал Марк Твен, о небоскребах и магазинах, полных всего, чего душа желает, о великом счастье жить в такой стране…
Он и сам увлекся, поэтому не заметил, как приоткрылась дверь в комнату… Катя, заглянув в щель, решительно поманила Гусинского. Тот, улучив момент, исчез… Потом так же незаметно скрылись за дверью Канатьев и Миша Дудин… Попробовали выскользнуть еще несколько человек, но их Смит уже заметил и осведомился, что это значит.
Тут вернулся Миша Дудин. Кто-то тащил его за штаны в коридор, но Миша, отмахиваясь, шагнул в комнату и спросил Майкла Смита:
- Это правда, что вы посадили Ручкина в карцер на хлеб и на воду?
- Правда, - помедлив, ответил Смит.
В комнате возник тревожный шепот…
- А за что? - неустрашимо спросил Миша.
- За ложь, - твердо сказал Майкл Смит. - Он солгал.
21
Смит так это сказал, что все растерялись. Одна Катя, стоя в дверях, затрясла головой:
- Этого не может быть. Ручкин никогда не лжет.
Майкл Смит строго и печально посмотрел на Катю.
В самом деле, испуганно думали ребята, что это она сказанула… Выходит, Смит врет?
Наконец он раздельно и многозначительно произнес:
- На этот раз Илларион Ручкин изменил своим правилам.
И медленно вышел, не желая продолжать разговор.
Тут уж все промолчали. Но когда Смит скрылся, поднялся невероятный галдеж, на секунду стихавший, когда кто-нибудь призывал: «Да тише вы!» - и тотчас разгоравшийся снова.
Все говорили разом, пытаясь выяснить, что же такое мог сказать или сделать Ларька. Больше других волновались, конечно, Аркашка, Гусинский и Канатьев, Катя и Миша Дудин… Но и остальным ребятам было не по себе от того, что такого человека, как Ларька, упрятали в карцер какие-то американцы!
Никто даже приблизительно не догадывался, что натворил Ларька. Гадали и так и этак, но тут же с презрением отбрасывали свои выдумки.
- Говорят, там вот такие крысы… - сказала Тося с ужасом, показывая руками размер крысы в метр длиной.
Ужин прошел в гнетущей тишине… От Кати, пытавшейся выведать что-нибудь у Круков, от Аркашки (он пробовал расколоть Джеральда Крука, который, как известно, его боялся) узнали, что и Круки молчат, хотя явно чем-то встревожены…
Обиженный и недоступный Смит ни с кем не разговаривал. Никому не пришло в голову обратиться к Валерию Митрофановичу…
Бросились, конечно, к Николаю Ивановичу.
Между ним и ребятами отношения неуловимо изменились. До появления американцев Николай Иванович был самым любимым и уважаемым учителем. Но с приходом Круков и Смита Николай Иванович стал замечать у одних ребят снисходительность, у других попытки панибратства, а у Ростика и его компании даже что-то похожее на пренебрежение - дескать, а чего ты теперь, друг, стоишь? И это Николая Ивановича расстраивало.
Лучше, чем кто-нибудь, Николай Иванович понимал, что Майкл Смит - всего лишь скаутмайстер, который мог, возможно, научить ребят дисциплине, дать им спортивную и некоторую военную закалку, но не больше. Круки были сделаны, конечно, из другого, более деликатного теста… Их бескорыстие, безграничная преданность детям граничили с подвигом. Но насколько Николай Иванович мог судить, Круки, обладая отличной педагогической профессиональной подготовкой, не отличались глубиной знаний, кругозором…
Он надеялся, что первое увлечение ребят американцами, вызванное чудесами с едой и одеждой, минует, едва они снова привыкнут к сытости и теплу. И то, что увлечение не проходило, что восторги Смита перед богатством Америки, роскошью миллионеров с жадностью впитывались и не приедались, огорчало Николая Ивановича. Он не знал, какой тон ему взять. То, что в Петропавловске, владея всеми материальными благами, командуя колчаковцами, американцы стали чуть не единственными хозяевами детской колонии, было скверно… А что он мог поделать? Хорошо еще, что попались такие порядочные люди, как Круки, могло быть куда хуже… Каким-то необъяснимым чутьем педагога Николай Иванович улавливал, что правильный тон, который вернет ему доверие ребят, надо искать через Ручкина. Николай Иванович знал, за что Ларька попал в карцер. Можно было, конечно, стать на его защиту. Напрасно, кажется, он этого не сделал…
Когда, по старой памяти, они захотели по-свойски потолковать с Николаем Ивановичем и что-нибудь узнать о судьбе Ларьки, обе стороны не нашли нужных слов.
Аркашка заговорил так, будто делал Николаю Ивановичу одолжение. Как бы давал понять, что они и без Николая Ивановича могут все узнать, но решили, так и быть, дать ему возможность хоть в чем-то быть полезным. Кроме того, что особенно больно задело Николая Ивановича, ребята считали и его виновным в злоключениях Ларьки.
Николай Иванович холодно сказал:
- Это дело мистера Смита и, очевидно, мистера и миссис Крук.
- А вы ни при чем? - довольно нахально спросил Аркашка.
- Я ни при чем.
- Значит, ничего не можете?
- Значит, не могу.
Тайна сгущалась. Уже приближалась ночь, но мало кто готов был так просто лечь и заснуть. Ростик, признанный специалист по особым делам, взялся незамеченным пробраться к карцеру, узнать что-нибудь непосредственно от Ларьки. Но дверь в полуподвал оказалась закрытой. Ростик объяснил, что открыть такую дверь ему просто - ха, тьфу! - но надо дождаться ночи. Аркашка попытался установить связь с Ларькой через окошко, видневшееся над снегом. Окно оказалось задернутым черной шторкой. Горел свет. Аркашка осторожно стукнул в стекло. Через мгновение, словно он давно ждал этого сигнала, появился, привычно улыбаясь, Ларька. Он что-то показывал на пальцах. Аркашка жестикулировал тоже. Но ничего нельзя было понять, тем более что мороз расписал окно мерцающими узорами.
Только утром колония постепенно узнала, что произошло. Проснувшись, Гусинский и Канатьев обнаружили, что Ларька похрапывал тут же, на своей кровати. Его тотчас растолкали.
- За знамя, - сказал Ларька. - Только ша!
И он, в нескольких словах, шепотом рассказал, что Смит откуда-то узнал про знамя краскома, потребовал его, Ларька ото всего отрекся и попал в карцер… А на ночь его выпустили Круки, под свою ответственность. Смит бы нипочем не выпустил… При этом казалось, что Ларька одобряет Смита, а над Круками посмеивается…
Ни Гусинский, ни Канатьев не проронили ни единого слова. Сам он отделывался шуточками. Но через час вся колония знала, что Ларьку засадили за какое-то знамя. Возможно, эти сведения просочились от Круков.
И Смит и Валерий Митрофанович тоже были недовольны Круками, освобождением Ларьки, преждевременным раскрытием тайны. Им хотелось выведать, где же спрятано знамя краскома, выяснить, кто еще вместе с Ларькой прячет это знамя.
Смит объяснял ребятам:
- Мы с вами не занимаемся политикой. А Ручкин прячет красное знамя большевистских солдат. Зачем? Это очень опасно.
Все молчали, переглядываясь…
- Вы знали об этом! И молчали!
- Может, всем идти в карцер? - спросил Гусинский.
Но его не расслышали, потому что не только большинство мальчиков и девочек, которые действительно ничего не слышали ни о каком красном знамени, но и Канатьев и даже Катя вместе со всеми возмущенно зашумели. Никто ничего не знал! Видом не видывали! Слыхом не слыхивали…
Катя объясняла Ларьке:
- Круки замечательные люди, и вы, пожалуйста, молчите. Но и я в чем-то ошиблась, признаюсь. Хотя не понимаю, в чем. А Смит, конечно, свинья.
- Почему - свинья? - Ларька выставил свои веселые зубы, покрутил русый чуб. - Меня братишка учил, что ругать врага - это слабость. Поругаешь - вроде победил… Матросы говорят, врага надо уважать - так его бить сподручнее.
В общем, Ларька и Катя на время снова помирились. Тем более что им, как и всей компании, и многим другим очень хотелось выяснить, кто сказал Смиту про знамя краскома.
- Кто предатель? - сурово спросил Ларька, когда они остались одни. - Вот такой вопрос… О знамени знали только мы. Выходит, кто-то проболтался!
И он уставился на Аркашку.
- Ну, вот что… - Аркашка сдвинул черные брови и посверкал орлиными очами. - Мне это надоело. Ты все время ко мне придираешься!
Но на Ларьку это не произвело впечатления, и он продолжал тем же тяжелым взглядом буравить Аркашку: