Михаил Ляшенко – Из Питера в Питер (страница 25)
- Меня никто не может заставить! Я свободный человек!
- И потому учусь, - вставил, усмехаясь, Ларька.
- И потому - учусь! - еще выше вскинул голову Аркашка.
Тогда американцы стали пожимать руки всем, кто только тут был.
Американца звали мистер Джеральд Крук, его жену - миссис Энн Крук. Ему было, наверно, лет тридцать, миссис выглядела несколько старше. Он был большой, настоящий великан: большая голова, толстые руки и ноги, громкий голос и раскатистый смех. За большими роговыми очками щурились добрые и несколько растерянные глаза.
Энн Крук ребят напугала. Если Джеральд Крук казался добрым великаном, то она - злой волшебницей. Она была длинной и тощей, и светлые волосы ее торчали как пакля. У нее был острый длинный нос, выпуклые, водянистые глаза и бескровные губы…
- Гляди, ведьма, - шепнул Миша Дудин соседу. На что рассудительный сосед возразил, что ведьмы бывают только черные, как цыганки, а это - белая.
- Еще хуже! - упорствовал Миша. - Белые злее…
Американцы уехали часа через три. По приюту распространился слух, что они обещали помочь. Их провожала густая толпа ребят. На Джеральда Крука и Энн Крук смотрели с обожанием. Казалось, от них идет тепло и густой запах мяса. Одеваясь, мистер Крук на мгновение замешкался, но миссис Крук что-то сказала ему властным, не терпящим возражений голосом, и Джеральд тотчас громко захохотал и пошел за женой к мотору. Он сел за руль, Энн Крук рядом. Автомобиль тотчас послушно тронулся.
Николай Иванович, который понимал по-английски, подозвал Ларьку и сердито сообщил ему, что кто-то умудрился свистнуть у Джеральда Крука перчатки. Джеральд сказал жене, а она ответила, что перчатки забыты, конечно, дома, и нечего поднимать историю.
В это время Ростик в своей компании хвастал великолепными кожаными перчатками на меху.
- Помогут американцы, нет ли, неизвестно, - рассуждал он, - а перчаточки ихние - вот они! Фунтов пять сала потянут
17
Ростик похвалялся зря. Не учел, какое настроение охватило всех эшелонских ребят. Признание, что это он стащил у американца перчатки, не вызвало одобрения даже у гоп-компании. Ларьке не стоило большого труда объясниться с Ростиком.
- Украл?
- Кто? Я? - страшно удивился Гмыря. - Ты что! Я это… как его… экспроприировал! У буржуя!
- Отдашь, когда он приедет, - сообщил Ларька, убирая перчатки. - Скажешь, нашел. - Ростик потянулся было за перчатками, но Ларька отвел его руку: - Пока у меня будут…
Гмыря зашумел, что это нечестно и вообще какое Ларькино собачье дело… Он не заметил, что к ним со всех сторон валят сердитые ребята, спрашивают:
- Правда, что у американца сперли перчатки? Опять этот Гмыря! Американцы еще обидятся! Не приедут! Бросят нас! Где Гмыря? Да вот он! Дай я ему врежу! Бей его!
Ларьке еще пришлось спасать Ростика от расправы…
Все надежды теперь связывались с американцами. Ходили невероятные рассказы. Они выдавались за самые последние и достоверные сведения. Например, утверждали, что американцы привезли с собой целые вагоны валенок…
- Да не валенок, а кожаных сапог на меху!
- Мех бизона! Самый теплый в мире!
- Мокасины пришлют! На каждого!
- И еще у них много пальтишек на вате и с воротниками…
- Скажешь тоже!
- Они везут меховые куртки с Аляски! Которые для золотоискателей!
- Расшитые настоящим индейским узором! Бисером!
Это рассказывали, не отходя от единственного уцелевшего в приюте зеркала. Обычно на зеркало и не взглядывали, разве что девчонки. Но сейчас мальчики прохаживались перед ним, как петухи, воображая себя в меховых шапках, мокасинах и расшитых бисером куртках… Хотя еще вчера они мечтали о солдатской шинели, об одеяле, пусть старом и рваном, о каких-нибудь башмаках, хоть латаных-перелатаных.
Те, кто особенно страдал от голода, таинственно рассказывали друг другу, что у американцев на всех станциях стоят эшелоны с мукой, маслом и мясными консервами.
- Завтра поедим супчика из консервов!
- Чего там супчику! Навернем прямо из банки!
- И блинов! С маслом!
- Нет, завтра не поспеют…
- Что ты? Американцы? Они все делают в момент! Я их знаю! Так и говорят: время - деньги…
Настроенные более возвышенно глотали втихомолку слюни и признавались друзьям, что всегда любили Америку - не за консервы, конечно…
- Знаешь, «Следопыт»…
- А «Последний из могикан»?
- «Песнь о Гайавате»!
- Ого! А «Всадник без головы»!
- И Том Сойер! И Гек Финн! Там даже вдова ничего, в общем, тетка: кормила Гека досыта…
- Мне больше всего нравится Джек Лондон! Про золотоискателей…
Девочки припомнили еще «Хижину дяди Тома», хотя там почему-то попадались очень скверные американцы. Писала, наверное, какая-то злюка, все наврала.
Аркашка чувствовал, что он совсем выздоровел. Наверно, от всеобщего возбуждения. И возмущался, что его держат в лазарете, в кровати. У Ларьки уже подсыхал разбитый лоб.
- На мне все заживает, как на собаке, - хвалился он перед Катей.
В обещания американцев Ларьке почему-то не верилось. Хотя они и спасли его от смерти. Но слишком уж неосуществимыми казались ребячьи мечты об американских консервах и мокасинах.
А Володя Гольцов, который несколько скис и увял после неудачной поездки в деревню, теперь расцвел. Он на всех, даже на Ларьку, поглядывал свысока и нехотя одаривал ленивой улыбкой. Можно было подумать, что Гольцов знает больше, чем другие, что он у американцев доверенное лицо. К нему снова обращались охотно, с уважением, и он принимал это как должное. Володя жалел лишь о том, что хуже знает английский, чем никому не нужный французский язык… Он тщательно готовился к новой встрече с американцами. Чтобы окончательно их покорить, потихоньку от всех припоминал историю Соединенных Штатов - от «Бостонского чаепития» и «Декларации независимых», от Вашингтона и Джефферсона до Линкольна, Гранта и Вильсона… Засыпая, он повторял хронологическую канву истории Штатов и уже в полусне улыбался мысли, что если сумел приспособиться к Фоме Кузьмичу, то наверняка поладит с американцами. Он еще выживет, не одному Ростику дышать кислородом…
Уже через сутки после отъезда Круков Ларьке пришлось прикусить язык. В приют пришел темно-зеленый армейский грузовой автомобиль и привез сто чистеньких ящиков. В каждом ящике было пятьдесят банок консервов.
- Пять тысяч банок! - мгновенно подсчитал Миша Дудин. - Это же сколько на каждого?.. Гляди, по семь банок!
Он не поверил, посчитал на бумажке. Все равно выходило почти по семь банок! А в банке было больше, чем по фунту мяса. Миша снова углубился в счастливые расчеты…
На этикетке каждой банки красовалось изображение коровьей морды. Американская корова очень походила на обыкновенную, русскую. Пониже было написано по-английски: «Мясо».
- Тзе мыт! - счастливо перекликались меньшие, как воробьи. - Хочу зе миит!
Машину привел новый американец, подтянутый и стройный, как молодой офицер. Почему-то он все время жевал. Неужели ест мясо, которое ему поручили целым доставить в приют?.. Он был в теплом брезентовом комбинезоне, в высоких ботинках на толстенной подошве. С его открытого, длинного лица до сих пор не сошел загар. Даже спокойные, широко поставленные глаза словно выгорели, казались белесыми. Его звали - Майкл Смит. Коверкая слова, он объяснил, что по-русски это будет все равно, что Миша Иванов. И просил звать его Майклом.
- Мишей? - переспросил тезка Смита, Дудин, которому этот американец сразу понравился.
- Майкл, - улыбнулся Смит.
А улыбка у него была такая, что все невольно улыбались в ответ, чувствуя, что в груди потеплело…
- Что вы все время жуете? - осторожно спросил Миша Дудин. Действительно, Смит умудрялся жевать, даже когда разговаривал или улыбался.
- Это такая резинка… Жевательная.
И так как его явно не понимали, он достал пакетик величиной с ириску и отдал его Мише.
Тотчас за Мишей увязались не только младшие классы, но и Ростик, умоляя откусить кусманчик, дать попробовать пожевать…
Поварихи и Олимпиада Самсоновна ахали, не зная, куда лучше спрятать консервы. В здании приюта не было холодильника. Правда, сейчас любая комната годилась под холодильник… Но Смит сказал, что вечером затопят все печи. Складывать же такие ценности в сарае Олимпиада Самсоновна не решалась.
- Почему? - спросил Смит.
- Сарай деревянный, ветхий, - смущенно объясняла Олимпиада Самсоновна. - Не надежно…
- Выставите охрану.
- Что вы! Кого же мы поставим?