Михаил Лукашев – На заре российских систем рукопашного боя (страница 9)
Глава 2 Шумный мировой триумф джиу-джитсу
За последнее десятилетие о джиу-джитсу было написано, пожалуй, даже побольше, чем о «юбилейном» Александре Сергеевиче. Но я что-то не припомню, чтобы хоть кто-нибудь смог сказать, когда и в связи с чем в России появились самые первые сведения об этом боевом искусстве Востока.
У филологов принято определять время появления в языке нового слова, ориентируясь на словари. Год издания словаря, впервые зафиксировавшего новое слово, признается и годом рождения этого слова. Понятно, что при таком довольно условном способе неизбежен разрыв между реальным появлением слова и его словарной фиксацией. Поэтому филологи особенно ценят весьма редкую возможность уловить действительный «день рождения» слова, а не всего лишь его словарную тень. И хотя я был очень далек от специальных языковых исследований, мне выпала удача отыскать то самое – первое употребление слова «джиу-джитсу», точнее его начального варианта. Это не просто появление еще неизвестного слова, но и весьма своеобразная попытка описать то, что стояло за ним. И случай этот не только примечательный, но и довольно забавный. Связан он с именем старинного и полузабытого писателя и большого японофила Лафкадио Херна.
После того, как в середине XIX века правительство Мэйдзи под военным давлением Запада было вынуждено открыть доступ в свою страну «белым варварам», одним из первых смельчаков, воспользовавшихся этим, стал Лафкадио. Живя в Стране Восходящего Солнца, он настолько хорошо познал местные предания о нечистой силе, что написал сугубо мистические новеллы, в которых повествуется о трагических встречах людей с привидениями, духами, женщиной-оборотнем. Новеллы оказались столь близки японским сердцам, что вольная их экранизация фильм «Квайдан» стал классикой японского кино, был номинирован на Оскара и удостоен специального приза жюри Каннского фестиваля.
Писал Херн, точнее: пытался писать, и о японских боевых искусствах, несмотря на то, что здесь его познания не шли ни в какое сравнение с тем, что было ему известно о фольклоре. Так или иначе, но его книга «Очерки неизвестной Японии», вышедшая в свет в Лондоне в девяностых годах позапрошлого века, стала одним из первых свидетельств о джиу-джитсу на Западе, а у нас – самым первым. Книга попала в поле зрения популярной петербургской газеты «Новое время». Это был 1895 год, и в России уже функционировали первые спортивные кружки, насчет которых газеты не скупились состязаться в насмешливом дешевом остроумии («У отца было три сына. Двое – умные, а один – спортсмен». – Это плод как раз такого юмора «высоколобых» заморышей и слабаков!). Особенно доставалось наиболее успешному и известному атлетическому кружку «отца русской тяжелой атлетики» доктора В.Ф. Краевского.
И вот один из присяжных редакционных остряков, скрывшийся под рафинированно-манерным и многозначительным псевдонимом «Петербуржец», посмеиваясь над спортивной молодежью, не смог не «подковырнуть» своим критическим пером и «старого доктора».
«Петербуржец», со слов Лафкадио, поведал читателям о «замечательных достоинствах японской атлетической борьбы, называемой «юютсу» («youyoytsu») в таких словах: «В противоположность французской и римской борьбе, а также английскому боксу, японский «юютсу» есть как бы борьба в поддавки, но только кажущиеся, с девизом «выжидать, чтобы победить». В то время как тренировка всех прочих атлетов направлена к развитию мускулов и устранению жира, тренировка японских атлетов, наоборот, ведет к безобразному ожирению и к увеличению веса атлета. Но это не все. Постепенно жирея, японский атлет должен прилежно изучать анатомию, дабы под жиром противника уметь нащупать слабое место его сложения и в него противника поразить. Жир, таким образом, броня, оборонительное средство борца, анатомия – наступательное. Выступив на арену, японские борцы не сразу начинают бороться: сперва они очень долго и, по-видимому, без всякого насилия ощупывают друг друга, проводя своими толстыми пальцами по жирному телу противника, пробуя сквозь толстый слой жира его связки и мускулы, нащупывая кости. Решительный момент борьбы наступает только тогда, когда один из борцов, более счастливый или более сведущий в анатомии, нащупает какой-нибудь недостаток в противнике: он тогда сразу бросается на него и, пустив в ход свои сильные руки, ломает ключицу, раздробляет пальцами позвонок или производит вывих плеча. Если же, что тоже случается, борец в своем анатомическом диагнозе ошибся или не так рассчитал, то напрасная трата сил при нападении из победителя превращает его иногда в побежденного. Вот что такое «юютсу», который рекомендую вниманию кружка атлетов г. Краевского».
Вы, конечно, уже поняли, что Херн, вероятно, весьма далекий от спорта, живописуя ужасающие кровавые и даже смертоносные повреждения борцов, безбожно путает боевое джиу-джитсу с довольно безобидной борьбой чудовищно толстых мужчин – сумо, в котором вообще запрещены болевые приемы. Тем не менее, именно в таком надуманном и пугающе кровожадном обличий предстало японское джиу-джитсу при первом знакомстве с ним русских читателей.
Впрочем, справедливости ради, стоит отметить, что уже в 1894 г. в своей книге «Взгляд на Восток со стороны», познакомившись с Кано Дзигоро, Лафкадио Херн написал о японской борьбе очень достоверно и интересно…
Исход сражений уже давным-давно перестал решаться в рукопашной схватке, но, как это ни удивительно, японской системе самозащиты джиу-джитсу выпала поистине необычайная судьба… На рубеже XX столетия джиу-джитсу начало свой шумный триумфальный марш по Европе и Америке, привлекая к себе всеобщее внимание, завоевывая признание во всем мире. Его беззастенчиво расхваливали, приписывая прямо-таки фантастические достоинства, которыми оно, естественно, никогда не обладало. Столь же бездоказательно критиковали, отрицая какую бы то ни было пользу и даже в полной запальчивости объявляя японскую самозащиту всего лишь хитроумной мошеннической фальсификацией.
Разумеется, поначалу джиу-джитсу было всего лишь криком моды, и этим без труда объясняется его неумеренно громкий успех. Но проходили годы, десятилетия, а эту систему так и не постиг горький удел любой вчерашней моды – неминуемое и прочное забвение. Какими-то неведомыми путями джиу-джитсу удалось удержать изрядную долю былой популярности. Даже сейчас, через сто с лишним лет, это жестко звучащее экзотическое слово все еще сохраняет свою притягательную магию, свой ореол таинственного «невидимого оружия». И разве сегодня слабосильный обиженный подросток, точь-в-точь как когда-то в начале века его прадед, не мечтает раздобыть книгу секретных и, конечно, совершенно неотразимых японских приемов? При ретроспективном взгляде на первые годы европейского триумфа джиуджитсу представляется, что его раздутая рекламой популярность вспыхнула внезапно, как лесной пожар. Но так только кажется, потому что яркий успех неизбежно затеняет предшествовавшие ему будничные годы, исподволь подготовившие для него благоприятную почву. К тому же предыстория появления джиуджитсу в Европе и Америке совсем не привлекала к себе внимания и осталась почти неизвестной.
Первые по времени сведения, которые европейцы и американцы получили о японской самозащите, имели характер довольно плачевного опыта. А в качестве подопытных лиц выступали подвыпившие моряки, сошедшие на японский берег, или хулиганы, пытавшиеся позабавиться над низкорослым «желтым» в многонациональных американских городах. Но так как джиу-джитсу – все-таки не волшебная палочка, победа в таких конфликтах могла оказаться как у одной, так и у другой стороны. Если одолевал более рослый и крепкий европеец, это воспринималось как само собой разумеющееся. Но вот когда низкорослый и слабый на вид японец ловким броском опрокидывал здоровенного детину или болевым приемом приводил его в совершенно беспомощное состояние, это производило впечатление чего-то необъяснимого. Надолго запоминалось и рождало первые образы легенды о неотразимости таинственных японских приемов. Испытавшие первыми на себе силу джиу-джитсу были, однако, заведомо не теми людьми, которые могли бы его разгадать и, изучив, принести своим соотечественникам. Для своего «наступления» джиу-джитсу ждало других, более благоприятных, обстоятельств и совсем других людей.
Как это ни удивительно, особый интерес к японской самозащите возник в Старом и Новом Свете в связи с военными успехами Японии. Строго говоря, он явился, так сказать, «побочным продуктом», всего лишь следствием, небольшой частью пристального внимания Запада к вооруженным силам Японии молодого, но потенциально опасного империалистического конкурента. Страна Восходящего Солнца проводила ускоренную европеизацию во всех сферах, и особенно в армии и флоте, меньше всего желая разделить грозившую и ей судьбу соседних колониальных и полуколониальных народов. Совсем наоборот: припоздавший японский милитаризм спешил занять свое место среди колониальных держав, стараясь наверстать упущенное в дележе колониальных земель.
В 1894 году японцы затевают войну с Китаем, чтобы обеспечить свое влияние в Корее и на части китайской территории. Результат военных действий стал настоящей политической сенсацией: небольшая Япония наголову разгромила войска огромной полуфеодальной Поднебесной империи. Сейчас это кажется всего лишь комичным, но тогда сенсационную, с точки зрения соотношения сил, победу всерьез пытались объяснить только тем, что японская политика проникнута «коварным духом джиу-джитсу».