Михаил Логинов – Эликсир для избранных (страница 69)
– Леша, дай мне свой мобильный, – сказал вдруг Толубеев совершенно трезвым голосом.
Я удивленно посмотрел на него и увидел, что он и вправду абсолютно трезв. Все оказалось обманом. Наша чудесная пьянка была фейком.
– Ты что, принял эти гэбэшные таблетки, чтобы не пьянеть? – с тоской спросил я. – На фига? Что за шпионские страсти?
– Не обижайся, я действительно был рад видеть друга Славы Любомирского, – спокойно сказал Игорь. – Было приятно вновь погрузиться в чудесную атмосферу 80-х, когда мы были молоды и пили всякую дрянь, совершенно не думая о последствиях. Дай телефон.
Я полез в карман и достал трубку. Толубеев взял ее и выключил, потом аккуратно открыл заднюю крышку, вынул аккумулятор и внимательно осмотрел его. Потом закрыл крышку и вернул мне обесточенный гаджет, а батарею сунул мне в карман пиджака.
– Не потеряй.
– Джеймс Бонд, – фыркнул я.
– Береженого бог бережет, – сказал Игорь.
– Меня что, прослушивают? – спросил я с кислой улыбкой.
– Не исключено.
– Зачем? Я представляю угрозу государственной безопасности?
– Пока не представляешь, а как дальше будет, не знаю, – сказал Толубеев. – Ты у нас парень сообразительный и настырный.
– Ладно, хватит языком трепать. В чем дело?
– Ты в целом все правильно представляешь – Контора, Кончак, Манюченко, Любомирский, – коротко сказал Толубеев, – а детали не так уж существенны. И источник у Любомирского действительно был… Ты спрашиваешь про мотив… Но почему нельзя допустить, что этот человек действовал по идейным соображениям?
– По идейным? – недоверчиво спросил я. – А мне казалось, что там давно уже все скурвились окончательно… И какие же это идейные соображения?
– Ну, этот человек мог считать, что политические убийства, тайные лаборатории по изготовлению ядов – это… это неправильно.
– Н-да… Тяжело ему было, наверное, ходить на работу… И он, значит, решил слить историю журналисту… А почему он сам не вышел на свет? Не разоблачил? Не дал пресс-конференцию? Не сбежал на Запад, наконец?
Толубеев внимательно посмотрел на меня.
– Почему? Не знаю… Может быть, испугался. Но мотив у него был благородный – дать «живой» воде шанс.
– В каком смысле?
– В самом широком смысле.
– Я не пойму, Игорь, если ты считаешь, что этот человек… гипотетический… поступил правильно… Ты на чьей стороне, брат? Света или тьмы?
Толубеев тихо рассмеялся и обнял меня за плечи.
– Славный ты малый, Леша! Не выветрился из тебя окончательно юношеский идеализм… Но, к сожалению, вынужден тебя огорчить: нету ни света, ни тьмы. Все мы в серой сумеречной зоне. И послушай все-таки моего доброго совета. Как в старой английской сказке: дерзай, дерзай, но не очень дерзай! Не зарывайся! Помни о Любомирском.
– То есть ты хочешь меня предупредить? – покосился я на него. – Какое благородство!
– Скорее, сентиментальные воспоминания юности, – сказал Игорь.
– Ты стал сентиментальным? – недоверчиво спросил я. – И если меня укокошат, ты будешь плакать?
– Возможно. Вставай!
Это было легче сказать, чем сделать. Игорь протянул руку и помог мне подняться.
– Идти-то можешь?
– Могу…
– Вызвать тебе такси?
– Не надо… Я лучше на метро.
– Ну смотри. Я тебя провожу.
– Ты очень любезен… Который час?
– Начало двенадцатого.
Метро оказалось на удивление близко. Станция приветливо светилась изнутри. «Вот представить, что это – не просто станция, а волшебный портал для путешествий в пространстве или во времени, – подумал я. – Вот войду в Москве, а выйду в Нью-Йорке… или в Вене… или в Торонто. Или войду, а выйду… на двадцать лет назад… Вот здорово было бы! Или не здорово? Но интересно…»
– Ну вот и пришли, – прервал мои странные мысли Толубеев. – Надеюсь, ты будешь прилично вести себя в общественном транспорте…
Мы стояли на краю тротуара. Справа и слева от нас были плотно припаркованы автомобили. Один какой-то джип даже заехал передними колесами на «зебру». «Вот козел!» – подумал я.
Толубеев протянул мне руку:
– Ладно, бывай!
Он ступил на пешеходный переход.
Дальнейшее я помню смутно. Я стоял и смотрел вслед Толубееву. Он дошел уже до середины проезжей части… И в эту секунду я почувствовал, что кто-то сильно толкнул меня в спину. Я полетел вперед и сильно стукнулся головой о багажник стоявшей у обочины машины. Где-то совсем близко взревел мотор, и раздался глухой звук удара. Взвизгнули тормоза, и машина стала удаляться. На короткий миг воцарилась тишина, а потом все вокруг пришло в движение. Послышались голоса, шаги. Возникла какая-то суматоха. «Человека сбили», – сказал кто-то. «Ну, это, пожалуй, слишком сильно сказано, – подумал я, пытаясь подняться. – Просто толкнули». И тут понял, что речь не обо мне, что вовсе не я главное действующее лицо в этой сцене. Люди спешили мимо, не обращая на меня особого внимания. Эпицентр событий, судя по всему, находился где-то недалеко. «Вызовите же “Скорую”!» – сказала какая-то женщина. Я наконец смог подняться на ноги. Посреди улицы собралась кучка людей. Они стояли и смотрели вниз. Я никак не мог разглядеть за частоколом ног, кто там лежит на дороге. Сделал несколько шагов, голова кружилась. Прохожие никак не хотели расступиться, чтобы я увидел… Толпа прибывала. Со стороны метро подошел полицейский. Зеваки посторонились, и в просвете я увидел лицо Толубеева. Он лежал на разделительной полосе и смотрел в небо своими светлыми прозрачными глазами. Судя по всему, он был мертв.
– Вы видели, что произошло? – спросил меня кто-то.
– Я? Нет, – ответил я, продолжая смотреть на толпу, собравшуюся вокруг Толубеева.
– Пройдемте с нами, – сказал мне какой-то незнакомый человек в штатском.
– Куда? Зачем?
– Вы – свидетель.
«Свидетель чего?» – хотел спросить я.
Но в эту секунду кто-то крепко взял меня сзади за шею и прижал к лицу тряпку с какой-то вонючей дрянью… И больше я ничего не помнил.
Я видел сны. Необыкновенно яркие и реалистичные. Они сменялись, перетекали один в другой без всякой связи. Мама сидела за письменным столом и проверяла мои тетради. А я пытался вспомнить, сделал я домашнее задание или нет… Потом я плыл по какой-то реке. Плыл, плыл, разводя руками темную непрозрачную воду. У реки были высокие, отвесные берега, а над головой висело темно-серое предгрозовое небо… Но река исчезала, и я стоял на улице возле входа в небольшой грузинский ресторан. Вдруг появлялась Алина под руку с мужчиной. Почему-то она щеголяла в крошечном бикини, не прикрывавшем почти ничего. Они с мужчиной ссорились. «Нет, это – не то место, был другой ресторан, – капризничала Алина. – Сюда я не хочу…» – «Мне тут все нравится», – отвечал ее спутник. «Простите, я, кажется, знаю, о каком ресторане говорит ваша дама, – вмешивался я в разговор. – Я могу проводить вас туда». Мужчина недовольно пожимал плечами: «Я никуда не пойду…» И Алина брала меня за руку. И сон вдруг наполнялся желанием и негой. И там во сне все знали, что мы сейчас уйдем с Алиной, чтобы заняться любовью… В кухне на Новинском Борис Ростиславович Кончак готовил котлеты. Он что-то перемалывал в электрической мясорубке и сбрасывал красный фарш в прозрачную стеклянную миску. «А что случилось с начальником Лечсанупра Ходоровским?» – спрашивал я его. «Он был исполнен без приговора 7 мая 1938 года на полигоне в Бутово, – без запинки отвечал Кончак, не отрываясь от своих занятий. – Передавайте мои наилучшие пожелания вашей матушке Ольге Александровне! Я вам напишу…» …А потом я увидел Толубеева. Мы снова были студентами и шли сдавать зачет, но никак не могли найти нужную аудиторию. Мы шли и шли по бесконечным коридорам фантастического здания, которое было одновременно и университетом, и редакцией, и я страшно нервничал, а Толубеев только похохатывал и балагурил. А потом мы подошли к двери какой-то комнаты, и Толубеев сказал: «Подожди меня тут». И скрылся за дверью. И все вдруг переменилось. Там во сне я вспомнил, что уже давно закончил учебу, что нет никакого зачета, а если даже и есть, то ко мне это не имеет уже никакого отношения. И мне не надо никуда идти, не надо торопиться и нервничать. И не надо ждать Толубеева, тем более что его тоже нет… И от этих мыслей-чувств там во сне я испытал огромное облегчение и одновременно огромную тоску…
И уже перед самым пробуждением мне приснился прадед. Я стоял на какой-то открытой местности. Передо мной расстилалась слегка всхолмленная зеленая равнина, на которой кое-где были расставлены небольшие рощи и кусты. И только где-то далеко-далеко темнел большой и основательный лес. Было раннее утро, и небо имело жемчужно-серый оттенок. Пейзаж вокруг выглядел вполне среднерусским, но там во сне я знал, что это – Уссурийский край. И вдруг на пригорок передо мной выехала группа всадников. Когда всадники приблизились, лошади показались мне огромными, как будто сам я был маленьким мальчиком. Животные нетерпеливо перебирали ногами, всхрапывали и звякали уздечками. Ветер тихонько шевелил их черные гривы. Всадники – здоровенные бородатые мужики в бекешах и больших мохнатых шапках – молча смотрели на меня. Они держались в седлах очень прямо, и их мощные торсы были перехвачены крест-накрест ремнями-портупеями, а из-за спин торчали винтовки. «Батюшки, да это же казаки!» – подумал я. И только один всадник внешним видом отличался от своих спутников. Это был офицер в фуражке с круглой кокардой. У него не было ни портупеи, ни шашки, никакого другого оружия. И сидел он в седле иначе – свободно, слегка откинувшись назад и держа поводья одной рукой. У него было молодое, немного смуглое лицо с чуть раскосыми татарскими глазами. Бороды молодой офицер не носил, зато усы у него были просто на загляденье – нафабренные, они торчали в стороны двумя полумесяцами. Лицо молодого человека показалось мне знакомым. Мужчина в фуражке смотрел на меня спокойно и приязненно. «Да это же прадедушка Павел! Молодой! – вдруг осенило меня. – А ведь он не знает, кто я ему…» И отчего-то захотелось плакать. Ничего не происходило. Всадники стояли молча, а 25-летний Павел Заблудовский смотрел на меня и слегка улыбался…