Михаил Логинов – Эликсир для избранных (страница 66)

– Сердечный приступ, я полагаю.

Я испытал чувство, похожее на разочарование. То есть все было так, как мне всегда и рассказывали.

– А мог Павел Алексеевич… – я запнулся. – Узнав все… добровольно уйти из жизни? Скажем, сделать себе смертельную инъекцию?

Кончак на секунду задумался.

– Теоретически нельзя этого исключать, но для этого у него должен был быть препарат нужной концентрации, а я не слышал, чтобы он хранил лизаты дома… Кроме того, идея самоубийства была настолько противна его жизнелюбивой и оптимистичной натуре, что я с трудом могу представить такой исход для него. Хотя, конечно, ситуация, в которой он оказался… в которой мы все оказались… была экстраординарной, поэтому ничего нельзя исключать. Быть частью всего этого безобразия он не хотел, но открыто протестовать не мог. Бежать, как брат Сергей, тоже не мог. Что оставалось? Впрочем, мы с вами можем строить самые разные предположения, но окончательной и неопровержимой правды, боюсь, не узнаем уже никогда.

– А вам смерть прадеда никогда не казалась какой-то… подозрительной?

Кончак пожал плечами.

– Подозрительной? После того как я стал работать в токсикологической лаборатории НКВД, мне все смерти стали казаться подозрительными, – мрачно заметил он. – Но… у меня нет никаких доказательств… У профессора Заблудовского действительно было больное сердце. Возможно, он и правда скончался во сне от приступа грудной жабы. И никакие внешние обстоятельства не были тому причиной. Если, конечно, не считать потрясения, какое он испытал, узнав, что его изобретение стало орудием убийства.

Мы немного помолчали.

– У меня будет к вам еще один вопрос, – сказал я.

– Извольте.

– Как получилось, что лизатотерапия стала одним из героев третьего московского процесса? Почему именно лизаты?

Кончак откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел куда-то мимо меня.

– Хм… Это тоже получилось, в общем-то, случайно. Осенью 1936 года сняли Ягоду, и из НКВД стали исчезать его люди… В это время в лаборатории появился человек по фамилии Карнаухов. Не помню его имени-отчества. Он был из новых, из ежовцев. Ходил по комнатам, беседовал с сотрудниками – одним словом, вникал. И однажды пригласил меня к себе в кабинет на беседу. Вел себя корректно, предложил чаю, разрешил курить. А спрашивать стал о смерти Менжинского. Я сразу понял, что они «лепят» дело на самого Ягоду. И подумал, а почему нет? Почему не дать им подсказку? Пусть негодяи убивают друг друга…

– Но вы же понимали, что тем самым скомпрометируете лизатотерапию? Повредите делу, которому посвятил себя профессор Заблудовский?

– Понимал, но видел в этом и положительную сторону.

– То есть как? – спросил я, совершенно ошеломленный.

Кончак задумчиво пожевал губами.

– Видите ли, целый год после смерти Павла Алексеевича я напряженно размышлял о том, что будет с его делом. И выводы, к которым я приходил, были неутешительными. К тому времени «мертвая вода» была у них в руках, и с этим ничего уже нельзя было поделать. Но какая судьба ждала «живую воду»?

– Как какая? Люди бы жили, как вы, сто двадцать лет!

– Возможно. Но вы, как и ваш прадед, упускаете из виду один существенный момент. Сто двадцать лет стали бы жить все люди. Не только хорошие, но и дурные. Вы можете себе представить, что было бы, если б Сталин прожил сто двадцать лет?

Я прикрыл глаза и быстро подсчитал в уме, что в этом случае Иосиф Виссарионович умер бы совсем недавно – в 1999 году. Что было бы? Нет, представить это у меня не хватало фантазии.

– Вот я и подумал, – тихо продолжал Кончак. – Оставим «мертвую воду» злодеям, раз уж так получилось, а «живую» спрячем. До лучших времен!

«Он ненормальный! – подумал я. – Возомнил себя неизвестно кем… или просто всю жизнь искал оправдание своему предательству».

– И что же, лучшие времена наступили?

– Нет, они так и не наступили, и это, должен признаться, меня очень беспокоит, – ответил Кончак. – Ведь мне, как вы верно заметили, сто восемнадцать, а Павел Алексеевич не обещал нам двести или триста лет жизни.

– Что же вы намерены делать с «живой» водой?

– Пока не знаю. Может быть, у вас есть какие-то идеи?

У меня идей не было.

– У вас есть еще ко мне вопросы? – спросил Кончак.

– Скажите, вы были знакомы с Вячеславом Любомирским?

– Нет.

– А про «дело Манюченко» знаете?

– Что-то слышал краем уха, но подробностей не вспомню…

– Он тоже умер от сердечного приступа при неясных обстоятельствах…

– Понимаю ваш намек, но я уже сказал, что давно не участвую ни в каких акциях… Мне ничего об этом деле неизвестно.

Кончак взглянул на часы.

– Боюсь, что время наше на исходе, Алексей…

– Мы с вами еще увидимся?

– Кто знает? – уклончиво ответил старик. – Быть может, я вам напишу.

– Напишете?

– Да, напишу.

Москва, наши дни

На следующее утро позвонил Толубеев.

– Сегодня в 19.00 в «Буканире», – коротко сообщил он.

В принципе, это было возможно, никаких особых планов на вечер у меня не имелось. Но мне не понравился его командирский тон, и я попробовал поторговаться:

– А как насчет завтра?

– Завтра никак. Уезжаю в командировку.

– Новое спецзадание? – не выдержал я. – Из какой «горячей точки» ждать сообщений о победе сил мира и прогресса?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ладно, давай сегодня. Где этот твой «Буканир»?

– Помнишь, возле универа была пельменная?

– Помню.

– Так вот, никакой пельменной больше нет, а есть ресторан, морская тематика – сети, пеньковые канаты и подзорные трубы.

– Люблю морскую тематику, – оживился я. – Значит, будем пить ром? «Дарби Мак-Гроу! Дарби Мак-Гроу, подать мне рому!»

– Чего-чего?

– Это из «Острова сокровищ», Игорь! Так кричал перед смертью капитан Флинт…

– Знаешь, я давно не перечитывал эту книгу.

– Дресс-код – тельняшка?

– На твое усмотрение.

– Хорошо, договорились. Значит, в семь в этом твоем «Буканире».

– До встречи, – сказал Игорь и дал отбой.

Без четверти шесть я запер кабинет и спустился на лифте вниз. Мне нужно было заполнить чем-то время, остававшееся до встречи. Возвращаться домой не имело смысла. Я решил зайти в банк и снять немного наличных, а потом погулять. Но на улице мне вдруг показалось, что мужчина в сером плаще и шляпе как-то слишком долго идет за мной. Я остановился у витрины книжного магазина и сделал вид, что рассматриваю выставленные там тома. Мужчина, вызвавший подозрения, прошел мимо, даже не взглянув на меня. Я повернулся и пошел в противоположную сторону. «Только с ума на сходи», – повторял я, шагая по направлению к метро.

Я вошел в ресторан без пяти семь и сразу увидел Толубеева. Он сидел в дальнем углу зала и беседовал с официантом в длинном фартуке. В руках у официанта были блокнот и карандаш. Я двинулся вперед, лавируя между столиками, которые стояли в «Буканире», на мой взгляд, слишком тесно. Игорь заметил меня и помахал рукой.

– А вот и мой друг, о котором я говорил, – произнес Толубеев, обращаясь к официанту. – Теперь мы сможем сделать совместное заявление… Я тут взял на себя смелость заказать закуски кое-какие… Ты горячее будешь?