Михаил Логинов – Белое солнце России (страница 10)

– Да что вы все про сапоги да командиров, садитесь за стол, – торопливо сказала старуха. Колька благодарно икнул и сел на лавку. Следом за ним плюхнулся Топор, поставив винтовку между колен. Только тут он увидел Тимоху.

– И ты здесь? Скажи-ка еще один стишок, который от учителя-контрика узнал.

Тимоха сделал вид, что до того пьян – не ответить.

– Не боись. Ты, главное, на улице не ори, а под крышей – что хочешь. Лишь бы хозяева разрешили.

После этого он взял бутыль, в которой еще оставалось около трети содержимого, плеснул самогон в две ближайшие емкости и поискал взором стакан Назарова.

– Надо с тобой выпить, Федька. За счастливое возвращение да за нашу власть. Куда тебе плеснуть?

– Я на сегодня уже свою норму отпил, – ответил Назаров.

– Странное дело, человека четыре года не видел, а как вернулся, так не выпить.

– Сказал же, на сегодня – отпил.

– Ну, это непорядок. Я не просто Виктор Топоров, я теперь народная власть. Ты выпить обязан.

– Да ну?

– Нет, ты правду скажи. Брезгуешь мной? – уже сурово и без шутливости спросил Витька.

– Правду сказать или соврать? – ответил Назаров.

– Правду, правду! – азартно крикнул Витька Топор, чуть ли не ложась грудью на стол. – Правду скажи!

– Отчего не сказать. Брезгую.

– Ах вот как! – Топоров приподнял винтовку и хлопнул прикладом об пол, но тут же успокоился, видимо, что-то придумав.

– Хорошо же, Коля, нас с тобой здесь приветили. С благородиями на фронте, небось, шимпанское пили, а со своим братом-мужиком уже зазорно.

– Непонятливый ты, – грустно качнул головой Назаров.

– Нет, это ты непонятливый. А я все уже понимаю. Меня правильные люди на ум наставили. Впрочем, а с кем это я говорю? – Витька взглянул на Федора, стараясь изобразить на своем лице непонимание, что ему, кстати, удалось. – Вот старая карга – этому дому хозяюшка. Вот Никитахозяин, вот Степан-одноног, вот Тимоха-дурак. Народ хоть и темный, но мне знакомый. А это что за брезгливый мужик напротив сидит?

В комнате стало тихо.

– Я тебя спрашиваю, гражданин, – с упором на последнее слово сказал Топоров. – Кто ты?

– Не дури, Витя, – встрял в разговор Степан. – Ты же Федора Назарова не раз у нас видел.

– Это для тебя он Федя-соседя. А я – боец сельской Красной гвардии. Мне документ подавай, а не Федю.

– Ты что себе в чужом доме позволяешь? – не выдержал Степан и приподнялся, опираясь на костыль. Виктор Топоров проворно соскочил с лавки, прыгнул назад и вскинул винтовку, наведя на сидящих. Колька еще раз икнул и тоже встал, поднимая винтовку.

– А ну-ка сядь, Степан Алексеич. – Палец Витьки лежал на спусковом крючке, а в хмельных глазах читалось, что надавит он его без колебаний. – Сядь и не маши липовой ногой. Я и не в такие дома захаживал. Тоже, бывало, кричали на меня и махали чем попало. Потом в ножки кланялись: хоть жизнь оставь, Виктор Михайлович, не губи, сердешный.

– Ну как, – Витька снова посмотрел на Назарова. – Есть документ? Али нам самим в твоих карманах порыться?

Степан взглянул на солдата и удивился внезапно произошедшей перемене. Будто и не пил Федор Назаров в этот вечер. Смотрел он вокруг внимательно и весело, просто радовался жизни. Так счастлив утомившийся от безделья батрак, которому наконец-то предложили легкую и доходную работу.

– Документ есть, – и Федор протянул Витьке Топору паспорт. Тот взял документ, открыл и начал вглядываться, будто страницы были исписаны китайскими иероглифами. На его морде появилась подлая усмешка.

– Я же, братцы, неграмотный. Рад был бы прочесть, так не могу. Нет, точно в Усадьбу идти придется.

– Витька, – чуть не крикнул Никита Палыч, – ты же три года в школу к Карлу Леопольдовичу отходил!

– Карла Леопольдовича трудовой народ контрой признал. Значит, уроки его – не уроки. Колька тоже неграмотный. Правда, Колька? Посторонним грамотеям я довериться права не имею. Значит, в Усадьбу нам путь-дорожка. Надевай шинель, Назаров. Ты не смотри, что тепло во дворе: до утра все равно не допросим, а на полу в подвале – прохладненько. Ты же, хозяюшка, не забудь лукошко с провизией собрать. А то, сама знаешь, как иногда случается. Попал человек, да и подзадержался на неделю-другую.

Степан открыл рот, чтобы сказать Витьке Топору, что он думает, но Федор быстро взглянул на приятеля, и тот промолчал.

– Может, повременим? – сказал Витька. – Может, Назаров все же выпьет с нами.

– Да ты еще и глухой, – с неподдельным сожалением сказал Назаров. – Ну сказал я же тебе – брезгую.

– Тогда одевайся поскорей. Дивлюсь я на тебя, Назаров. Человеку на войне умнеть положено, а ты дураком вернулся. Ну как знаешь. Пошли. Не спи, Колька. Становись сзади и двигай.

Колька икнул в знак того, что понял приказ, повесил винтовку на плечо (она болталась, как деревянная игрушка у мальца Климки) и, пошатываясь, пошел к выходу. Перед ним шел Назаров, а возглавлял процессию Витька Топор.

В сенях Назаров на секунду задержался, нащупал в полутьме фуражку, снял с гвоздя и вышел на улицу вместе с конвоирами. Однако теперь походный ордер изменился: Колька шел по-прежнему сзади, а Витька Топор тоже сзади, но чуть в стороне – крыльцо было достаточно широким. Из окна во двор падал тусклый отблеск керосиновой лампы. Самого крыльца он не касался, поэтому все трое на ступеньки вступили осторожно: не упасть бы.

А потом на крыльце завертелась какая-то невообразимая карусель. Стоявшая у двери метла внезапно оказалась в руках товарища Назарова и пошла выписывать круги и восьмерки. Колька и Витька так и не поняли, что же с ними произошло, отчего они попадали с ног, и что же их так больно ударило, и почему они так и не успели ни разу стрельнуть.

Не глядя на стонущего и катающегося по крыльцу Кольку, Назаров подошел к Витьке и поднял его за шкирку. Если у Кольки была всего одна винтовка, то его начальник отправился в патруль вооружившись как следует. Назаров снял с Витькиного пояса трофейную германскую лимонку, а из кармана пальто вытащил револьвер.

– Ну что, будем еще паспорта читать? – ласково спросил Назаров. – Чего молчишь, Витенька? Старший, чай, спрашивает. Еще какие документы читать будешь или так признаешь?

– Назаров ты, – сказал пришедший в себя Витька Топор. За одну минуту он осунулся, погрустнел, и причиной этому была не шишка на лбу, а потеря оружия. Не чувствовал он себя без винтовки человеком. Колька ничего не сказал – он был по-прежнему неразговорчив, только хватал себя за побитое место, пытаясь определить: висит ли там хоть чего-нибудь. Вышедший на крыльцо Никита Павлович склонился над ним.

– Да я это, я и никто другой, – наставительно произнес Назаров. – Никто в этом не сомневается, и ты не моги.

«Я и сам в этом уже нисколько не сомневаюсь», – добавил про себя вернувшийся с войны солдат.

– Слушай, Колюша, ты уж не горюй, что так все обернулось, – успокаивал Никита Павлович ушибленного комбедовца. – Если бы ты невзначай из ружья пальнул, еще хуже бы вышло. И на Федора Ивановича не сердись. А как в Усадьбу вернетесь – скажи: вышли за околицу, увидели костер. Хотели подкрасться, а там – засада. Ружья отобрали да по шее надавали. Если вы Слепаку правду скажете, что Назаров вас двоих с ружьями голыми руками скрутил, так вам самим в подвале до Духова дня сидеть. Ну, не сердишься? Хорошо. Умница. Сейчас я тебе рассольчика принесу. И головушка пройдет, и прочее. И не бойся. Дедушку моего Сергея Никанорыча, Царствие ему Небесное, однажды жеребец тоже в мудя задней ногой отбрыкнул. И ничего, я-то потом родился. А жеребчик с той поры охромел.

Через минуту в темноте скрылись две фигуры, поддерживающие друг друга. Так уходят с обильного застолья, когда радушные хозяева не пожалели ни выпивки, ни закуски.

За столом сидела та же компания. Лариса, вышедшая из своего чулана, слегка дрожала, поэтому Фекла Ивановна ее успокаивала.

– А во дворе-то холодновато, – сказал Назаров. – Надо бы еще налить. Я одно не понимаю – как народ в Зимино такую дрянь терпит?

– А что делать? – развел руками Никита Павлович. – Так и живем – между бандой и комбедом. Козин то и дело записки нам шлет: кто, мол, землицу мою распашет – ляжет в нее вместо навоза. А у меня, Федя, в Филаретовой чаще береза лежит, бревен двадцать в феврале нарубил. В доме дрова скоро кончатся, а березу не вывезешь. Еще отберут лошадь с телегой, как жить потом? Слушай, Федя, может, ты бы съездил завтра? Тебя-то они забоятся. Возьми Тимоху.

– Я, Никита Палыч, домой тороплюсь.

– Встанешь пораньше, быстро обернешься и домой пойдешь. Мне скоро придется плетнем топить.

– Ладно, утром посмотрим.

Разговор стих. Фекла Ивановна открыла дверь. Откуда-то донесся дребезжащий, механический голосишко «О баядерра».

– Граммофон гоняют, охальники, – сказал Никита Павлович. – И ни в чем недостатка у них нет: ни в жратве, ни в самогоне. У них уже своя механика сложилась. Сенька Слепак прикажет хозяина заарестовать, у которого сын в лес подался. Затащит к себе, револьвертом на него машет, орет: в уезд тебя, гада, отправить или тут же судить-расстрелять? Потом умается, приляжет вздремнуть. Тут уже Филькина работа. Подойдет к кулаку, да и говорит: жить хочешь? Пиши жене записку – пусть телегу грузит, харчей побольше нам шлет да самогона. Проснется Сенька, а ему Комар говорит – наши ребята решили: простим гада последний раз. Тот рукой махнет. Раз решили – пусть катится. А если жена припозднится и со снедью к ним затемно придет, когда гулянка в разгаре, так она им, бывает, не только самогона даст. Филька Комар по этим делам большой мастер. А Слепак всё ищет нашу Ларьку, кобелиную свою любовь забыть не может.