Михаил Литвак – Похождения Вечного Принца (страница 8)

Первые обиды

Дальнейшее мое развитие шло без особенностей. Когда началась война, мы эвакуировались, а отец был призван в армию после окончания 4-го курса. За три месяца он окончил пятый курс и сразу же был отправлен на передовую, где служил вначале старшим врачом полка, затем начальником медслужбы дивизии. Был он немногословным, но кое-что все же рассказывал. Его рассказы во многом совпадают с рассказами наших писателей. Был он в окопах и во время позиционной войны: когда их полк стоял против немецкого полка, то они даже переговаривались друг с другом. Несмотря на то, что он практически все время был на передовой, ранен был всего раза два и то легко, и к концу войны в принципе был здоровым. В армии он служил до 1947-го, и на него плохо повлияла мирная жизнь, тогда он и заболел язвенной болезнью, вследствие чего и был в 1947-м демобилизован. Но об этом несколько позднее.

Из военных лет мне самому запомнились несколько эпизодов. Когда мы с мамой были в г. Майкопе, на вокзале случайно встретили отца. Помню, что первым его увидел я и с радостью бросился ему навстречу. Он взял меня на руки и подошел к матери. Запомнил, что он был «высоким до самого неба». Дальнейшее все в тумане. Далее мы попали в Махачкалу, откуда на пароходе перебрались в Среднюю Азию. На пароходе было много паровозов, под одним из которых мы и жили. Мама откуда-то приносила рисовую кашу, очень пахучую и вкусную. И вообще, воспоминания о военных годах у меня были связаны в основном с едой. Из этого я сделал вывод, что мы все-таки голодали. Довольно часто я предлагал маме продать меня за 5 буханок хлеба (по-видимому, я мог считать только до 5), а потом я убегу от покупателя и вернусь к ней. Мы переезжали с места на место. Один часто повторяющий эпизод помню сам. Я стою на улице, зима, и сам себе рассказываю сказку. «Шла лисичка по дорожке и нашла скалочку…» Дети знают эту сказку, где лиса просилась на постой и хитростью сменила скалочку на курочку, потом на уточку, а затем, кажется, дошла и до теленка. От матери я потом узнал, что когда я приходил из садика до того, как мать придет с работы, квартирная хозяйка меня в дом не пускала, и я стоял и сам себе рассказывал сказки. Судьба нас забросила в Казахстан. Мать мне рассказывала, что я довольно быстро выучился казахскому языку и был у нее переводчиком. Сейчас я ни слова не знаю по-казахски и даже забыл, что его когда-то знал. Помню еще, как на дереве висело вкусное (хотя я его так и не попробовал) красное яблоко. Я настолько хорошо запомнил его внешний вид, что когда сам занимался садоводством, узнал сорт «Боровинка», который мы вырастили в саду. Ребята постарше сбивали яблоко. Сбили, наконец, и куда-то убежали. Мне, конечно, оно не досталось. Помню вкусный черный хлеб, какой-то суп. В нем плавала какая-то крупа, которая потом мне никогда не встречалась. Но когда мне уже было почти сорок и удалось ее встретить, я ее моментально узнал. Это была вермишель, сделанная в виде чечевичных зерен. Смутно помню, что я вместе с матерью ходил в общую женскую баню и там был какой-то конфликт, но сам факт моего пребывания там никак не был связан с какими-то сексуальными переживаниями. Чувства голода я не помню, но знаю, что все наши разговоры шли о еде.

Во время войны мы несколько раз переезжали. С чем это связано, я не знаю. Помню, что я болел малярией и пил безропотно акрихин. Мучений от самого заболевания (ознобы, слабость и пр.) в моей памяти не осталось. Много мы говорили об отце. Я представлял его «высоким до неба». Это потом сыграло злую шутку. Когда отец через четыре года вернулся с войны, то я увидел перед собой мужчину среднего роста и не признал его. Теперь-то я понимаю, что я просто за несколько лет значительно вырос, и отец уже не казался мне великаном. Наверное, если бы все время были вместе, я бы такого эффекта не наблюдал. Пожалуй, больше ничего.

Когда мне было шесть лет, мы переехали из Алма-Аты в небольшой местечковый город в Украине к тете, маминой сестре. Там я на себе испытал, что такое антисемитизм. Я вышел во двор погулять. Жили мы тогда в комнатенке при райздравотителе (моя тетя была его заведующей). Здание было обнесено металлическим забором из железных прутьев. Я смотрел на улицу. Мимо проходила ватага мальчишек моего возраста и ни за что ни про что стала бросать в меня камни и кричать «жид пархатый». Потом у нас в семье были всякие разговоры на эту тему. Особенно часто говорили, что нельзя жениться на русской. Конечно, и жена-еврейка может оказаться никуда негодной и негодяйкой. Но одно преимущество у нее есть. Она не скажет: жид пархатый. Я понял, что такое национальная рознь. В первые мои годы я не имел национального самосознания. Точнее, я чувствовал себя русским. Да и в будущем девушки мне, как назло, нравились русские. Да и женился я на русской. Семейную жизнь свою считаю очень удачной. Мой родной язык русский. Больше никакого языка, к сожалению, я не знаю. Жизнь заставила меня выучить английский. Еврейский я стал понимать позже, когда началась кампания против врачей-евреев и евреев вообще в открытую. Компании у меня всегда были русские. И если бы мне не напоминали, что я еврей, то я бы об этом и не вспоминал. К сожалению, напоминали мне об этом довольно-часто, почти всю жизнь, и не только сверстники. Может быть, поэтому всю жизнь, сколько я себя помню, внутренне у меня всегда было подавленное настроение, и легкая грусть была моим фоновым эмоциональным состоянием, что особенно видно на моих фотографиях раннего детства. Это мальчик с большими печальными глазами.

И лишь позднее я понял, что это преимущество. Мне для того, чтобы добиться всего, что добьется русский без особых усилий, требовалось приложить гораздо больше стараний. В результате я намного превосходил тех, кто стоял со мной на одной ступени, и многих из тех, кто был выше меня.

(Это уже моя работа. Когда он пожаловался на дискриминацию, то я велел ему посмотреть на дело с другой стороны. До него, как вы видите, дошло. – М. Л.)

Комментарий: О национальной розни

Вот нашему герою уже 5–6 лет. И можно высказать некоторые соображения по его дальнейшей жизни. В системе Я заложены противоречивые установки. То ли плюс, то ли минус. По-видимому, ему говорили родные о преимуществах еврейского народа, но сам-то он евреем себя не чувствовал. Он не воспитывался в специфической национальной среде, которая, судя по всему, будет чужда его натуре (это мы узнаем из его биографии, но если даже он об этом не напишет, то можно точно утверждать, что это так), но в то же время он настороженно начинает относиться к русским. Недавно я познакомился с представителями корейской диаспоры на о. Сахалин. Кроме корейской внешности и корейского трудолюбия ничего корейского в них нет. Корейского языка они не знают. Они русские, точнее, советские. Они вполне хорошо общаются с русскими, но они точно так же не могут почувствовать себя вполне русскими, так как в той или иной мере подвергаются дискриминации. То же я слышал и в Ростове не только от евреев, но и от представителей других национальностей, которых в Ростове вполне достаточно. Но это и не удивительно, когда речь идет о старших и младших братьях. Может, в семье это имеет какое-то значение, да и то в первые 15–20 лет. В дальнейшем все-таки следует различать людей не по возрасту или национальности, а по уровню квалификации и пользы для общества. А речь о мужчинах и женщинах следует вести только тогда, когда подбирается сексуальный партнер, а не тогда, когда подбирается кандидатура для занятия вакантного места на производстве или в общественной и политической жизни. Причины национальной розни мне понятны. Корни ее уходят в раннее воспитание, когда ребенок или чувствует себя униженным, если стесняется своей национальности, или проявляется его высокомерие, если он этим гордится. Но вот что делать с этим, я не знаю. Знаю, что национальная рознь очень дорого обходится человечеству и опасна для каждого индивида, ибо резко ограничивает его мир. Может, стоит каждый час по радио и телевидению произносить следующие слова Шопенгауэра: «Самая дешевая гордость – это гордость национальная. Она обнаруживает в зараженном ею субъекте недостаток индивидуальных качеств, которыми он мог бы гордиться; ведь иначе он не стал бы обращаться к тому, что разделяется кроме него еще многими миллионами людей. Кто обладает крупными личными достоинствами, тот, постоянно наблюдая свою нацию, прежде всего подметит ее недостатки. Но убогий человек, ничего не имеющий, чем бы он мог гордиться, хватается за единственное возможное и гордится нацией, к которой принадлежит; он готов с чувством умиления защищать все ее недостатки и глупости. Нельзя не признать, что в национальном характере мало хороших черт: ведь субъектом его является толпа. Попросту говоря, человеческая ограниченность и историчность принимают в разных странах разные формы, которые и именуются национальным характером… Каждая нация насмехается над другими, и все они в одинаковой мере правы». Правы только в том, что насмехаются над смешными чертами характера, но не правы в том, что насмехаются. От этого-то и вражда.