Михаил Лермонтов – Слово о флоте Российском (страница 25)

Экипаж «Дианы» был отборный; офицеры избраны были отличные; вооружение, запасы и все принадлежности изготовлены и устроены были с особенной заботливостью и знанием дела.

Незадолго до выхода шлюпа из Кронштадта государь вынужден был заключить мир с Наполеоном — мир непрочный, но кое-как державшийся до 1812 года миролюбием царя нашего, который не хотел войны. Этот мир не полюбился англичанам, которые были и оставались в ссоре с французами и хотели принудить к тому же других. От этого вышла у нас с ними размолвка.

Пришедши в Англию и запасшись там еще чем нужно было, В. М. Головнин, видя что дело между Англией и Россией может дойти до разрыва, стал хлопотать о выдаче ему от английского правительства свободного паспорта, какие выдаются судам, идущим за учеными розысками в дальний и многолетний путь. Эти паспорты заведено выдавать разными государствами на случай объявления войны после отбытия судов, в том именно уважении, что такие суда, хотя и военные, но отправлены не для войны, а для ученых розысков на общую пользу.

Паспорт и был выдан — но на беду в тот самый день, когда объявлена была между Россией и Англией война. «Диана» отправилась и по необходимости зашла на мыс Доброй Надежды. Здесь стояла английская эскадра, и адмирал ее объявил, что не может отпустить нашего шлюпа, а должен его задержать до получения из Англии приказаний. Как ни горько, а надо было покориться силе.

Проходит один месяц за другим, наконец и целый год — а англичане все еще держат шлюп наш, будто бы не получая из Англии приказания. У капитана уже почти недоставало средств содержать и продовольствовать команду, англичане ему не только не оказывали ни в чем и никакой помощи, но, напротив, старались всячески притеснять, чтобы принудить отдаться добровольно в их руки: то требовали они, чтобы матросы наши высылались для работ на английские суда — в чем однако же Головнин отказал наотрез, — то грозили свезти команду нашу на берег и приставить к шлюпу свой караул.

Видя, что положение его со дня на день становится хуже и что добра ожидать нельзя, командир «Дианы» решился выручить команду и судно и уйти из залива при первом удобном случае. Дело это было весьма трудное: «Диану» поставили в самой глубине, в углу залива, подле английского адмиральского корабля и окружили многими другими кораблями и фрегатами, мимо которых надо было проходить. Кроме того, все паруса были отвязаны и нельзя было привязать их на глазах англичан; провизии свежей не было вовсе, а сухарей очень мало — за год все съели — и заготовить их также нельзя было при наблюдении неприятеля.

Головнин нарочно выезжал много раз на шлюпке из залива, наблюдая различие ветров, которые в самом заливе и в открытом море стояли всегда разные. Таким образом он узнал, какого ветра ожидать в море при таком-то ветре в бухте, и, соображаясь с этим, готовился. С большой осторожностью перевезли понемногу самый небольшой запас харчей и воды и, подготовив в палубе паруса для привязки, ждали по ночам попутного ветра.

В половине мая 1808 года, ночью, задул очень свежий NW; английская эскадра чинилась, отдыхала и исправлялась еще к выходу в море; но телеграфом дано было знать с вечера, что два судна идут с моря: их-то всего более надо было опасаться. В. М. Головнин надеялся на темную и бурную ночь и на расторопную команду свою. Терять время было нечего; надо было решиться; годичная неволя всем так надоела, что все готовы были на отчаянное спасение.

Как только смерилось, на «Диане» привязали втихомолку штормовые стакселя — других парусов нельзя было привязать скрытно; тут нашел шквал, и командир, велев обрубить канат, поворотился на шпринге и, подняв стакселя, пошел. В ту же минуту замечена была тревога на ближайшем английском судне, откуда и закричали в рупор адмиральскому кораблю, что русский шлюп уходит.

На «Диане» была тишина: никто не смел громко говорить, не только кричать. Миновав все суда, она пустилась в проход из бухты и в то же время бросились подымать брам-стеньги, привязывать паруса: все офицеры, гардемарины и унтера работали внизу, на реях и марсах.

Несмотря на усилившийся ветер, дождь и темноту, в два часа успели привязать фок и марселя и поставить их, также вытрелили брам-стеньги, подняли брам-реи, поставили брамселя, подняли на места лисель-спирты, изготовили к подъему лисели; так что если бы только ветер позволил, то и они были бы поставлены.

В десять часов «Диана» была уже в открытом море, и англичане в погоню за ней не поспели; таким образом кончился плен «Дианы» на мысе Доброй Надежды, продолжавшийся год и 25 дней.

Уменьшив порцию, пустившись далее на юг и далее от всех островов и берегов, остерегаясь всякой встречи и обогнув Новую Голландию, «Диана» во весь путь пристала к одному только островку, лежащему в стороне от всякого пути, а затем отправилась прямым путем и пришла благополучно 23-го сентября 1810 года в Камчатку.

Не осталось у нас теперь во флоте беломорцев, как их называли, беломорских матросов; а звали так тех, которые ходили у нас еще с адмиралом Сенявиным в Белое море, — да не в Архангельское, не в наше русское, а в Грецию да Италию. А было это время славное; кто служил тогда во флоте, видел много.

В 1807 году, во время войны с турками, адмирал Сенявин, взяв остров Тенедос, захватил в гавани несколько турецких купеческих судов. В этом числе попалось путное одномачтовое суденышко, которое удобно было переделать на скорую руку в военное: поправили вооружение и оснастку, поставили шесть фалконетов, назвали тендером «Безыменной», и мичман Харламов принял над ним команду.

Тендер «Безыменка» посылался адмиралом по Архипелагу (по островитому морю) с разными поручениями; так и на этот раз, когда над ним стряслась было беда, возвращался он ночью на 18-е июня к Тенедосу и увидел на пути много огней. Подошедши ближе, он узнал эскадру нашу; отыскивая адмиральский корабль, он однако же вдруг очутился подле стопушечного корабля, которого в эскадре Сенявина не бывало. «Безыменка» догадался, что попал не в свои сани; это был турецкий флот. Адмирал Сеиявин с намерением отошел от Тенедоса, чтобы заманить турок, а они заняли место наше у этого острова. Дело плохо; а время подходило к рассвету, обознался бедняжечка на свою голову.

Как быть? Не драться стать тендеру с целым флотом; а уйти также нельзя: затесался в самую середку. Коли сила не берет, подумал Харламов, так не попытаться ли обмануть оплошного? Возьму грех на душу, нечего делать: мундиры долой, ребята, и зипуны долой а пуще всего фуражки; и нарядил всю небольшую команду свою в белые рубахи да напутал им из флагдука чалмы на голову. Оставив немного людей наверху, приказал он и тем сидеть, поджав ноги, и курить, а флага, разумеется, не подымать.

Рассвело — тендер наш идет спокойно с турецким флотом, и никому невдогад. Что будет, то будет — а пока все благополучно. День прошел, ночь настала, тендер идет с турками; говорится: попал в стаю — лай не лай, а хвостом виляй. Куда поведет нас новый флагман — думает Харламов — не знаю; а до поры пойдем за ним.

На рассвете 19 июня вдруг на ветре показался парус, другой, третий — это эскадра адмирала Сенявина! Забилось ретивое у «Безыменки», а молчит. Увидав турецкий флот, эскадра наша тотчас стала спускаться на него полным ветром; турки начали строиться в боевой порядок; переводить к ветру, а тендер наш, либо по ошибке не в ту сторону руль положил, либо плохо управился с парусами, и остался под ветром. Турецкий адмирал рассудил, что и впрямь же не строиться стать тендеру в линию баталии, а место его, как у всех мелких судов, под ветром; да только нехорошо, что он далеко спустился, мог бы держаться поближе… но тут было не до тендера, когда неприятель на носу и строится к бою.

К восьми часам утра эскадра наша подошла на самое близкое расстояние и открыла огонь; началось сражение, весьма неудачное для турок и описанное в книжке этой под заглавием: «Сражение при Афонской горе», — а тендер между тем в охапку кушак и шапку, да скорей домой. Когда адмирал Сенявип, разбив турок, воротился опять к Тенедосу, то тендер давно уже стоял там на якоре, покачивался да посмеивался. Адмирал, за эту удалую шутку, приказал тендеру называться «Отвагой».

Таким образом тендер этот сам заслужил имя свое: родила его мать-басурманка, приняли его пленного и позаботились одеть и обуть, а когда он показал себя на деле, так его и окрестили и по заслугам пожаловали.

Лет шесть уже боролись греки с турками и хотя были гораздо слабее, но все еще держались. Турки принялись душить и резать их, где могли одолеть, поголовно. Государи русский, английский и французский условились кончить дело это и потому, приказав посланникам своим переговариваться в Царьграде, в то же время выслали по эскадре в Средиземное море, к греческим берегам, чтобы понудить турецкого адмирала к перемирию с греками, до окончания переговоров и условий.

Турецкий адмирал, Ибрагим-паша, стоял в это время с флотом в наваринской гавани; ему объявили требование трех союзных держав и он дал слово остаться в гавани и выждать повелений султана. Через несколько дней он, видно, одумался и вышел было со всем флотом в море: но английский адмирал принудил его воротиться, войти опять в наваринскую гавань и стоять там, как обещано было, на якоре. Неохотно покорился этому Ибрагим-паша, но, не решаясь противиться, думал объехать нас на кривил: в досаде, что его заставили воротиться, он высадил в Наварине войско на берег и пошел сам с ним опустошать греческую землю, грабить, жечь и резать. А надо сказать, что город, крепость и гавань Наварина были уже до этого в руках у турок, а вся земля вокруг населена греками и оставалась еще за ними. Вот Ибрагим-паша и думал: пусть же караулят меня с моря — а я тем часом позабавлюсь на берегу.