Михаил Ланцов – Железный лев. Том 2. Юношество (страница 11)

– Я передам архиепископу, чтобы он наложил на вас епитимью за злословие. Скажу – много ругались. Почитаете молитвы месяц. Подумаете над своим поведением. И чтобы я больше таких слов от вас не слышал! Ясно ли?!

– Так точно, – равнодушно произнес молодой граф.

Он не злился.

Провоцируя собеседника, он думал об еще более жесткой и агрессивной реакции, хотя в душе и надеялся на то, что этой придумкой получится увлечь цесаревича. Но… получилось так, как получилось.

– Александр Николаевич, и все же, зачем вы меня вызвали? Досужие разговоры о житье-бытье вас не интересуют. Религиозные споры тоже. Тогда что?

– Мне надо, чтобы вы примирились с Анной Евграфовной и моей сестрой.

– Я с вашей сестрой не ссорился. Мы даже не знакомы.

– Однако она по вашей милости пострадала.

– Насколько я знаю, пострадала она по своей дурости. Уж простите мне мой язык, но идти к вашему родителю с такими вопросами – это перебор. Она на что рассчитывала? Что он одобрит ей интимное белье для внебрачных приключений? Ну что вы на меня так смотрите? Неужели моя ересь все же оказалась достаточно правдивой?

– Вы, Лев Николаевич, умеете провоцировать, – нервно хмыкнул цесаревич.

– Я могу позволить себе роскошь говорить правду в лицо.

– А почему вы так считаете? – заинтересовался Александр Николаевич.

– Я служу России и вашему родителю как ее персонализации. По доброй воле и искреннему убеждению. Без принуждения и подкупа. Из-за чего и делаю то, что считаю правильным. Мне без разницы чины и награды. Я делаю то, что должно.

– Даже если это будет стоить вам жизни или свободы?

– А почему нет? – чуть подумав, ответил Лев Николаевич.

– Интересно… – задумчиво произнес цесаревич.

На этом их разговор завершился.

Наследник взял паузу, чтобы разложить по полочкам то, что услышал. Молодой же граф отправился к архиепископу с запиской от старшего сына царя. Каким бы ты ни был веселым и находчивым, но за свои слова порою отвечать было нужно…

Глава 6

Лев Николаевич пил чай.

Ароматный.

Вприкуску с вареньем из молодых сосновых шишек в сахарном сиропе. Но его настроение было ни к черту.

Архиепископ развернулся на всю катушку, и вот уже вторые сутки молодой граф увлеченно читал молитвы. Что там цесаревич написал – Лев так и не узнал, но теперь ему было не до шуток. Да, каким-то явным страданием это не назвать. Просто слишком много времени уходило и сил. Полная утренняя служба, а потом еще сотня покаянных молитв. И вечерняя туда же. Это утомляло. Психологически. И филонить было нельзя, так как к нему приставили человечка, который приглядывал и галочки ставил. Старого. Который уже о душе печется, а потому не пойдет на сговор.

Одна радовало – такое всего на месяц.

Плюс пост.

Не строгий, но неприятный. И Лев Николаевич был уверен – уж что-что, а проконтролировать его выполнение архиепископ в состоянии.

Вообще ситуация с наказанием выглядела крайне раздражающе.

В эти самые годы почти весь высший свет увлекался мистическими кружками, в том числе спиритическими. Однако никто и слова им не говорил. А как Лев Николаевич знал, отдельные такие встречи посещал и лично император, не говоря про его детей.

Вот и злился.

Да, что дозволено Юпитеру, не позволено быку. Однако это все равно выглядело мерзко. Причем к архиепископу у него вопросов не было. Он сделал как сказали. И даже провел с Толстым вполне полюбовную беседу о спасении души и сквернословии. А вот цесаревич…

Либерал ведь.

До мозга костей либерал.

А поди ж ты, какая цаца. Обиделся. Ведь не из-за трактовки христианства он наказал, а за сказанную ему в лицо правду. Здесь так было не принято, тем более такие вещи. Вот и заело… Задело…

Звякнул колокольчик, пропуская посетителей.

И все притихло.

Лев Николаевич сидел в своем кабинете на втором этаже и даже как-то напрягся. Такое редко происходило.

Невольно взял капсюльный револьвер – один из первых экземпляров. Взвел курок. И, заняв более удобную позицию, приготовился стрелять. Да, вопрос самовзвода нормально пока решить не удавалось. Но некое подобие Remington 1858 у него уже имелось.

Штучно.

С рамкой, изготовленной из латуни[16].

Но имелось.

Причем барабан откидывался вбок, что позволяло очень быстро менять заранее снаряженные барабаны. Их-то молодой граф перед собой и выставил.

Послышались приближающиеся шаги.

Несколько человек. И на слух – кто-то не из служащих заведения. У них всех другая обувь.

Подошли.

Остановились.

Раздался стук в дверь и голос администраторши:

– Лев Николаевич, к вам гости.

– Войдите. Не заперто.

Дверь беззвучно открылась, и на дуло револьвера уставился Александр Николаевич. Нервно сглотнул. И вяло улыбнулся:

– Вы всех гостей встречаете пистолетом? Как вы так живете?

– Вашими молитвами… Хотя нет. Моими. Со вчерашнего дня.

– Неужто вы обиделись?

– На обиженных воду возят, – пожал плечами граф, опуская пистолет и чуть отворачивая его в сторону, но курок не снимая с боевого взвода. – Нет, Александр Николаевич. Просто устал.

– Какой странный у вас пистолет. Никогда таких не видел.

– Это револьвер. Впрочем, на его разработку и изготовление я пока еще не получил высочайшего дозволения от вашего августейшего родителя. Так что его еще не существует в природе. То ли мой запрос где-то утонул в ворохе бумаг, то ли Николай Павлович не считает нужным производить в России такое оружие, то ли еще чего-то.

– Вы позволите взглянуть?

– Мы в мир принесем чистоту и гармонию… – начал Лев декламировать известное стихотворение Дмитрия Климовского, параллельно убирая револьвер с боевого взвода и, развернув стволом к себе, пододвигая по столу к цесаревичу. – Все будет проделано быстро и слажено. Так, это не трогать – это заряжено.

От дверей хохотнул Шипов.

– А вы поэт! – воскликнул Александр Николаевич, утирая выступивший пот рукой.

– Это не мои стихи. К счастью.

– Почему же к счастью?

– Наделать карточных долгов и умереть в дурной перестрелке – не верх моих мечтаний. А в нашей стране это уже почти что крепкая поэтическая традиция. Так что я, пожалуй, воздержусь…

Дальше они некоторое время беседовали про револьвер, который чрезвычайно заинтересовал цесаревича. В сущности, американский Colt он еще не видел и даже не слышал о нем. О «перечницах» тоже. Да и по пыльным коробам Оружейной палаты да Эрмитажа не лазил, выискивая старые образцы. Так что он держал первое в своей жизни многозарядное оружие, исключая двухстволки.

Ну и впечатлялся.

Вон как глазки блестели…