Михаил Ланцов – Железный лев. Том 1. Детство (страница 8)

– Овсянка, мэм, – развел руками Лев. Отчего теперь уже засмеялись все за столом.

Так завтраки у них и протекали.

Хотя, конечно, Лев Николаевич не нанимался тамадой, а потому частенько помалкивал. Ибо на таких приемах пищи постоянно что-то обсуждали, в том числе дельное, ибо вечером могли быть гости, да и даже в обед. А завтрак проходил в тесном семейном кругу, как правило.

Но не всегда.

Вот как сейчас – распахнулась дверь, и вошедший дворецкий доложился:

– Прибыл Николай Иванович Лобачевский.

– Зови! – почти мгновенно сориентировалась Пелагея Ильинична. – И передай срочно поставить еще приборов.

Несколько минут спустя в столовую вошел гость.

Среднего роста, худой, серьезный, даже какой-то мрачный, хотя глаза горящие, словно бы он чем-то был болен. Топорно поздоровался, несколько растерявшись. И Юшкова пригласила его позавтракать вместе, чем вызвала в нем еще большее смятение. Он, видимо, не ожидал явиться к столу.

– Я вам посылала столько приглашений, – покачивая головой, сетовала Пелагея Ильинична. – Отчего же вы, Николай Иванович, избегаете визитов к нам?

– Мне сложно даются такие встречи, и я в них крайне неловок, – осторожно ответил Лобачевский, все еще смущенный оттого, что невольно попал на завтрак.

– Но вы все же нас навестили.

– Из-за вашего племянника, – ответил он, повернувшись к молодому графу. – Судя по устному описанию, именно вы Лев Николаевич. Это так?

– Все верно. Карл Генрихович показал вам мои заметки?

– Да. Собственно, из-за них я и прибыл.

– А когда вы с заметками ознакомились?

– Сегодняшним утром.

– Как интересно, – произнес Лев Николаевич, многозначительно уставившись на тетушку. Та смутилась, но развивать тему не стала, как и сам племянничек, поймавший ее на вранье.

– Что-то не так? – нахмурившись, осведомился Лобачевский.

– Неделю назад из книжной лавки при университете мне доставили журналы для чтения. Бесплатно. На месяц. Сославшись на то, что вас мои заметки заинтересовали и вы дали такое распоряжение. Впрочем, вряд ли эта история стоит вашего внимания. Насколько я понимаю, это шалости юных прелестниц.

На этих слова дядюшка хохотнул в тот момент, когда отпивал чай. Рот на замке он удержал, опасаясь все вокруг забрызгать, но вот из носа пару струек вылетели ему обратно в чашку.

– Ох, простите меня, – промокая лицо салфеткой, произнес он, озорным взглядом поглядывая на племянника. В те годы юными прелестницами называли совсем молоденьких особ. Отчего упоминание в таком ключе Пелагеи Ильиничны и Анны Евграфовны выглядело очень смешно. Во всяком случае, в его представлении. Сам-то он порой супругу мог и старушкой назвать, если никто не слышал.

– Николай Иванович, – спешно попыталась сменить тему тетушка. – Что же такого было в заметках моего племянника, что вы, бросив все, прибыли к нам в гости?

– Мне хотелось бы узнать, чьи они на самом деле.

– Не могли бы вы уточнить вопрос? – равнодушно поинтересовался молодой граф.

– Откуда вы их взяли?

– Они прямо проистекали из того, что было написано в вашей работе, – пожал плечами Лев Николаевич. – Следовательно, я взял их у вас.

Лобачевский нехорошо прищурился, смотря прямо и пытаясь продавить дерзкого юношу. Но тот легко выдерживал эту игру, не испытывая никакого дискомфорта. Все ж таки личность внутри молодого тела сидела куда как опытная и повидавшая некоторое дерьмо. От кровавых ужасов во время полевых командировок на заре своей карьеры до сурового прессинга в кулуарах под ее закат.

Наконец, поняв, что так он ничего не добьется, Николай Иванович перешел к опросу. Лев Николаевич отвечал. Его образования вполне хватало для того, чтобы отвечать собеседнику по существу, не называя имен и формул, то есть описывая сущность явлений или принципов.

Так и беседовали.

Сначала об издании. Лобачевский вдумчиво прошелся по нему и не успокоился, пока не понял – визави действительно понимает, что там написано. Потом «поработал» с тезисами самого Льва Николаевича, которые по ходу дела оказались изрядно дополнены. Например, молодой граф рассказал про псевдосферу, которая в известной степени описывает модель геометрии Лобачевского, а также про проективную модель Бельтрами и модель Пуанкаре, которые даже набросал на салфетках[16]. Выводя все это из того, что было в работе ректора. Да и более поздние вещи, связанные уже с многомерным пространством. Упомянул даже потенциальное подпространство, сиречь «варп» и «кротовые норы».

Николай Иванович не давил и даже не пытался.

Шел спокойный и рациональный обмен мнениями. Лаконично и сухо. Что завершилось переходом к следующему этапу – опросу молодого человека с явным желанием проверить его знания по точным наукам: от геометрии до химии. Благо, что молодой граф уже в целом ознакомился с местным положением в этих областях… в общих чертах. Так что почти не прыгал выше головы и обозначал явный фокус физико-математических взглядов и кругозора.

Пятнадцать минут длилась беседа.

Полчаса.

Час.

И что Пелагея Ильинична, что Владимир Иванович, что остальные присутствующие мало понимали, о чем идет речь. Ситуация усугублялась еще и тем, что как племянник, так и ректор говорили обрывками. Словно бы кусками тезисов. А дальше шло либо возражение, либо согласие, либо дополнение. Этой своей манерой они в чем-то напоминали юристов, оперирующих на заседании суда номерами статей и тезисами, едва ли говорящим что-то для окружающих.

– Ну-с, – после очередной паузы произнес Лобачевский, – удивили вы меня, молодой человек. Удивили.

– Отрадно это слышать от гения, открывшего новый подход к геометрии впервые за две тысячи лет, – чуть-чуть польстил ему Лев Николаевич.

– Если бы… – махнул Николай Иванович рукой.

– В нашем Отечестве всегда так. Даже сам Остроградский, что ныне поливает помоями вас и ваше открытие, в юности был гоним старшими товарищами, сумев получить славную репутацию только через работу во Франции. У нас, знаете ли, пророков в своем Отечестве не принято искать. И любой, кто хоть что-то не по регламенту говорит, уже бунтовщик. А вот ежели во Франции там, в Германии или даже, прости господи, Туманном Альбионе отметят успехи – то да… то это дело славно. И свои сразу же оттаивают, начиная посыпать голову пеплом, оправдываясь, что-де не разглядели.

– Не верите вы в наших ученых, – криво усмехнулся Лобачевский.

– А вы никогда не задумывались, отчего они так себя ведут? Ведь вы согласны со мной по части их поведения? И не только ученые. Куда ни плюнь – обязательно на такого попадешь.

– Согласен, – после некоторой паузы ответил Николай Иванович. – Но почему? Не понимаю.

– Ответ на поверхности. Даже вот я выучил французский язык прежде русского. И так у нас повсеместно. Мы умом, – постучал Лев Николаевич по голове, – не воспринимаем это все своей Родиной. Мы все там, в Кельне, в Париже, в Вене, во Флоренции… А здесь просто далекая колония с суровым климатом, которая деньги приносит. Глухая деревня. Как здесь может что-то славное родиться? – криво усмехнулся молодой граф.

– Ну знаете ли, молодой человек! – возразила Пелагея Ильинична.

– А он прав, – хмуро возразил супруге Владимир Иванович. – У нас только и разговоров, что о делах в Париже. А тут лишь прибытки, недоимки и навары. Вон даже супруг вашей подруги, Анны Евграфовны, что погрузился с головой в дела губернии. Мыслит, как ее устроить благостнее. А его изыскания кажутся людям смешными, вызывая в лучшем случае жалостливые улыбки. Хотя он старается и о городе печется. Однако понимания не находит…

– Милый друг, – с хорошо заметным металлом в голосе произнесла Юшкова, – давайте не будем обсуждать подобные вопросы в этом доме.

Лобачевский усмехнулся.

– Вот видите, Николай Иванович? – расплылся в широкой улыбке молодой граф. – Так что не унывайте и пишите, например, Гауссу. До меня доходили слухи, будто он и сам интересуется неевклидовой геометрией, но опасается.

– Ну что же, господа, – произнес Лобачевский, вставая, ибо дальнейшая беседа его уже не интересовала. – Я вынужден вас оставить. И могу сказать, что приятно удивлен. Можете считать, что Лев Николаевич прошел собеседование и уже зачислен на физико-математический факультет казеннокоштным[17]. Я о том сегодня же дам распоряжение…

С чем и удалился, формально раскланявшись.

– И как это понимать? – спросила Пелагея Ильинична у племянника.

– Милая моя тетушка, а разве есть разночтения? – улыбнулся ей Лев Николаевич. – Мы с братом Коленькой, видимо, будем учиться на одном факультете. Вы этому не рады?

Тетушка нервно дернула щекой.

– А как же карьера дипломата? – осторожно поинтересовался Владимир Иванович.

– Я едва ли подхожу для дипломата, – пожал плечами молодой граф. – Мне, признаться, до сих пор стыдно за ту выходку с Эдмундом Владиславовичем.

– И только за нее? – поинтересовался дядюшка с озорным взглядом, видимо, уже знал о той драке с деловыми. – Может быть, вы желаете выбрать себе военную службу?

– Я, право слово, не осилю. Мне лучше вообще горячительным не увлекаться. А какой же гусар без пуншу или шампанского? Вот. Опять напьюсь и чего-нибудь устрою, генералу в морду дам. С меня станется. На сем карьеру свою и завершу.

– Ой ли? – прищурился дядя, который, видимо, уже раскусил ту уловку племянника.

И Лев Николаевич, желая уклониться от опасной для него темы разговора, начал уводить ее в сторону анекдотами, продолжив тему Шерлока Холмса, только более натурно, если можно так сказать.