Михаил Ланцов – Шанс (страница 37)
Лукас Нотарас тихо вошел в келью, оставшись стоять у входа, ожидая пока его духовник: сухой и строгий мужчина в годах завершит свои дела.
Он что-то писал.
Мегадука не лез и не пытался даже заглянуть. Просто «ждал своей очереди». В обычные дни, быть может, он взбрыкнул и привлек внимание. Сейчас же… нет.
Больше десяти дней прошло с момента встречи императора с иерархами Афона. И этого времени хватило для того, чтобы слухи об их разговоре насквозь пропитали город. С цитатами.
Кто бы мог подумать?
Нашлись люди, которые решили подслушать.
Их, конечно, уже… хм… тоже нашли. Но было уже поздно. Из-за чего тронуть не решились, считая их приманками. Император мог использовать смерти свидетелей как инструмент обвинения. Через толпу.
Наконец, священник завершил свое дело. Отложил писчие принадлежности и посмотрел на мегадуку.
— Я думал, что ты придешь раньше. Проходи. Садись.
— Я… я бы пришел раньше, но я был в сильном смятении.
— Хуже… Намного хуже. Отче, я пришел к вам как отец, что познал горе.
— Анна? Она умерла? — удивился духовник.
— Хуже. Она беременна.
— Вне брака?
— Да, — серьезно сказал он. — Нагуляла, мерзавка мелкая.
— Церковь это осуждает, но… — развел он руками. — Я вам ничего не советую, разумеется. Всякая жизнь от Бога и губить ее грех.
— Анна пообещала руки на себя наложить, если я трону ребенка.
— Даже так? От кого? Это известно?
— От него.
Духовник в первые несколько секунд не понял и даже как-то вопросительно выгнул брови. А потом округлил глаза и нахмурился.
— Вы молчите?
— Я готов ответить, сын мой, но ты не задал вопрос. Анна, конечно, учудила. Но какой ответ тебе нужен? О чем?
— Едва ли я могу говорить за всех, но… мне кажется, что все уважаемые люди города ждут ответа.
— Вот как? — переспросил духовник, сохраняя серьезность. — Ответа на что?
— Он унизил церковь. Как церковь ответит ему?
— Кто унизил церковь?
— Константин! — не выдержав, выкрикнул мегадука.
— И в чем же это унижение?
— А вы не понимаете?
— Нет.
— Он загодя приволок наблюдателей в храм и спрятал их там. А потом выстроил разговор так, чтобы выставить Афон подельниками османов и покровителями воровства!
— Насколько мне известно, Константин никого не приглашал. Все пришедшие люди узнали о предстоящей встрече в порту от морячка, который собирался плыть в Афон.
— Как будто он на императора не работал⁈
— Он служил на корабле, что принадлежит монастырю Ватопед. Просто… он оказался очень разговорчивым и впечатлительным. И едва ли в его помыслах было что-то дурное. Наоборот. Он преисполнялся благодати от мысли, что император-униат приглашает иерархов Афона. В его голове это было едва ли не покаяние.
Нотарас нервно дернул щекой.
— Вот как? Это точно?
— Совершенно точно. Я был среди тех, кто его допрашивал. И мы его отпустили, ибо никакой вины в нем не увидели. Человек искренне радовался.
— Не понимаю, как он это сделал… — покачал головой Лукас.
— Он сказал, что слышал, словно кто-то болтал, будто бы счастье, если император и иерархи поговорят да примирятся. А на следующий день узнал: за кем и для чего их корабль выходит.
— Мерзко. Вы нашли тех, кто это болтал?
— Нет. Но это не важно. Потому что слова добрые и светлые. Что в них дурного? А сама сложившаяся ситуация — суть случайность.
— То есть, вы считаете, что это не император привел тех людей в храм?
— Нет. Причудливые слухи. — устало потерев лицо, произнес духовник. — Просто причудливые слухи.
Он знал, что они были… несколько неправильным. Словно их кто-то скорректировал. Но это все оставалось в плоскости недоказуемых факторов. Мало ли что кому показалось? Поэтому болтать о том и не стал.
— А сама речь? Разве она не унизительна?
— Сын мой, что ты хочешь услышать от меня? Я не вижу смысла обсуждать императора.
— Что? — удивился Лукас.
— Афон молится. Он не вмешивается. И я следую за ними в этом. К чему ты клонишь? Спроси прямо.
— Моя дочь беременна. От него. И если завтра Константина объявят проклятым, то… Вы понимаете, что я спрашиваю?
— Да.
— Как поступит Афон? Он посчитает его еретиком и узурпатором святости?
Духовник медлил.
— Вы молчите? — натурально напрягся Нотарас.
— Афон считает… — он запнулся, подбирая слова, — что есть грехи, которые видны сразу. И есть такие, что становятся видны только после их плодов.
— Это не ответ.
— Это единственный, который мне позволено дать.
Лукас наклонился вперед.
— Раньше вы говорили иначе. Раньше вы говорили, что император уже перешел черту. Теперь вы говорите так, будто ее больше нет.
— Нет, — тихо сказал духовник. — Я говорю так, будто ее больше нельзя провести мелом.
Он поднял глаза.
— Когда стены рушатся, линии на полу перестают иметь смысл.
— Вы говорите как человек, который перестал верить в собственную позицию.
— Я говорю как человек, который понял, что его позиция больше никого не защищает.
Это было ближе к правде.