Михаил Ланцов – Иван Московский. Том 3. Ливонская партия (страница 9)

Ну и книги Мануил не забыл.

Он отдал распоряжение и вперёд вывели два десятка подвод, заполненных книгами.

– Здесь мудрость многих веков Римской Империи! – торжественно он возвестил. – Девять сотен и семь десятков книг и ещё три сверху! Всё самое лучшее, что удалось спасти из древнего города Константина после разграбления его неверными! И две сотни семнадцать книг на языках арабском да персидском. Что есть мудрость, накопленная в песках.

Иоанн смотрел на эти подводы и не верил своим глазам. Золото, самоцветы с жемчугами, мощи и духовные артефакты невероятного славы, инсигнии – всё это меркло перед подводами, что привёз Мануил. Ему хотелось всё бросить и побежать к книгам. И сесть их разбирать, смотреть… Но он сдержался.

Тем временем Мануил извлёк из позолоченного чехла большой пергамент. Развернул его и начал читать. Это было решение Поместного собора Константинопольского Патриархата. Итог его заседания, из-за которого Мехмед и решил их разогнать.

Вдумчиво Мануил читал. Громко.

А рядом стоящий русский, десять лет как ушедший на Афон, переводил. Предложение озвучивал Мануил на греческом. Предложение – этот священник, но только уже по-русски. Он же переводил все слова Патриарха и ранее, ибо глотку имел лужёную и грудную клетку мощную, отчего голос его зычно разносился над округой.

Под финиш, на сладкое, осталось признание Комнинов последним законным и честным домом, что правил Римской Империей. И Иоанна его главой, ибо в нём текла кровь не просто Великих Комнинов из Трапезунда, а ещё тех – августейших. Как и кровь ещё более древней и не менее честной да славной Македонской династии. Через что следовала банальность – Иоанн свет Иоаннович оказывался единственным законным наследником Римского престола[20]. О чём Патриарх не забыл упомянуть. А потом перешёл к перечислению тех людей, что под решением Поместного собора подписались. Хороший такой список. И подписи внизу. И печати привешены свинцовые. Всё честь по чести.

– Твою мать… – тихо прошептал Иоанн себе под нос, ощущая, как у него кудряшки на заднице шевелятся. – Это же надо так вляпаться…

А перед ним, насколько хватало обзора, стояли на коленях люди. Все. И Патриарх, и его спутники, и обитатели Москвы, и гости.

Глава 5

Раннее утро – самый лучший сон. Особенно в те моменты, когда тебе нужно вставать и идти куда-то. Вот и Устин сын Первуши, что таки добился записи в роту аркебузиров, сладко спал в казарме после тяжёлого дня тренировки. Всё-таки первые месяцы самые тяжёлые, особенно для неподготовленных к подобным нагрузкам.

– РОТА ПОДЪЁМ! – проорал чей-то мерзкий голос, и Устин, нервно хлопая глазами, сел.

Ротная казарма была незамысловата. Считай, длинный дом в старой германской терминологии. А так – полуземлянка. Крытая, впрочем, доброй крышей с тёплыми стенами, в которой ровными рядами стояли двухъярусные нары торцом к проходу. Сразу на всю роту, которая насчитывала только две с половиной сотни лиц строевого состава. А между нарами шкафчики для личных вещей. Плюс с торца каждой такой двухъярусной лежанки был оборудован обвес, чтобы форму и воинское снаряжение расположить. И обувь поставить, и костюм повесить, и оружие прислонить. И перед отбоем каждый боец стоял возле своего обмундирования, демонстрируя проходящему капитану исправность и годность оного. Учитывая дельное освещение, осмотреть всё это барахлишко не составляло труда, и в случае каких-либо «косяков» вся рота ждала бедолагу, что исправлял свои недочёты. После отбоя, конечно, часть освещения гасили. Но в обычное время вся казарма довольно неплохо освещалась от больших подвесных ламп, что работали на древесном спирте. Это позволяло и форму починить, и оружие почистить, и так далее. Не дневное освещение, конечно, но вполне приемлемое – всяко лучше лучины или свечи.

Этот тип ламп стал довольно распространён в королевских учреждениях в связи с тем, что уже который год Иоанн не закупал древесный уголь для своих нужд, а делал сам. В специальных печах, отгоняя параллельно древесный спирт и дёготь в значительном количестве. Хорошие такие, кованые железные печи позволяли получать намного больше всякого добра. Одного угля втрое, а то и вчетверо по сравнению с выжиганием его в кучах, отчего тот получался радикально дешевле. И дёгтя, которого теперь стало девать некуда, ибо массовый побочный продукт. И древесного спирта, оный ранее и не выделялся никак. А теперь вот – бочками стоит.

Оттого и лампы спиртовые пришлось мастерить людям Иоанна, радикально решая вопрос с освещением. За основу он взял принцип аргандовой лампы. Грубо говоря, трубка, вокруг которой находился фитиль. От огня разогретый воздух поднимался вверх и создавал зону разряжения, куда подтягивался воздух. А откуда? Сам фитиль был окружён металлическим кольцом, наверх воздух убегал, так что оставалось только из трубки, что давал тягу через неё. И она была тем сильнее, чем энергичнее горело топливо на фитиле, а топливо с увеличением притока воздуха горело всё лучше и лучше, достигая в довольно сжатые сроки своих технических пределов.

Так что обычные аргандовые лампы, работающие на масле, давали света в 10–12 раз больше обычной свечи, хотя тот же самый фитиль на том же самом масле светил хуже такой же свечки. Здесь использовалось не масло, а древесный спирт, светимость которого так себе, мягко говоря. Именно поэтому в поток пламени на металлическом держателе ставился кусок оксида кальция. Он довольно быстро раскалялся, начиная светиться белым светом, а также окрашивал пламя в жёлтый цвет. Совокупно это заметно повышало качество освещения такой лампой.

Учитывая дешевизну и доступность древесного спирта, стоимость такого освещения была весьма и весьма доступной, а качество более чем приемлемым. Вот король и применял эти лампы в массовом порядке. Во всяком случае, в своих учреждениях. Всё лучше, чем свечи жечь «без намордника».

Так вот, вскочил Устин, немного глазами похлопал да едва увернулся от затрещины капрала[21]. Не привык ещё парень по первому крику подрываться и одеваться, готовясь выступать. А тут вон оно как. Однако сообразил. Спрыгнул со своей лежанки, быстро её застелил и начал спешно облачаться.

Первым делом натянул галифе, которые тут назывались просто – портки. Потом портянки. Далее кожаные ботинки с крепкой подошвой, подбитой «шипастыми» гвоздями, да на каблуке с подковкой. Да с достаточно высокими берцами[22], поднимающимися на ладонь выше косточки. А поверх пристроил обмотки, благо, что все эти вещи его уже надрессировали правильно надевать.

Следом он накинул на себя рубаху нижнюю да полукафтан, подшитый снаружи чешуёй[23]. Застегнул его, затянув «разговоры» – горизонтальные кожаные ремешки, идущие по переднему разрезу кафтана через каждые три пальца, отчего кафтан с чешуёй смыкался без щелей и даже немного, на пару пальцев, шёл внахлёст. А поверх всего этого парень надел гербовую накидку – сюрко[24], только покороче, вровень с кафтаном.

Дальше Устин приладил на себя боевой пояс с патронташем[25] и подвешенным к нему клинком да кинжалом. Накинул «плечики» Y-образной портупеи, что удерживала пояс. Надел лёгкий и компактный штурмовой ранец из кожи с жёсткой спинкой, где находился дополнительный запас боеприпасов, моток резервного фитиля, огниво с кресалом, индивидуальные перевязочные средства и кое-какие личные вещи, например деньги. Перекинул через плечо холщовый подсумок для «стреляных» газырей из патронташа. Закрепил на ремне плоскую круглую деревянную фляжку[26] в тряпичном чехле, в котором у каждого бойца дополнительно хранились его личные ложка и вилка[27]. Нахлобучил шлем-капу. Затянул подбородочный ремень. Попрыгал, проверяя, что всё нормально надето и закреплено. Взял свою аркебузу. Положил её на плечо. И встал по стойке смирно, давай понять, что он готов выступать.

Парень закончил последним, отчего на него были устремлены взгляды всех вокруг. Капитан в гробовой тишине подошёл к Устину. Осмотрел его. Хмыкнул. Опять Устин. Он уже стал привыкать. Впрочем, возможно, тому нравится получать дополнительную нагрузку. Ведь тот, кто завершает подъём последним, получает дополнительные подходы на тренировке. На брусьях. На отжимания. И так далее.

Капитан с минуту разглядывал Устина, выискивая недочёты. Но парень всё сделал правильно. Пусть и медленно, но правильно. Так что он кивнул и рявкнул:

– СТРОЙСЬ!

И бойцы организованно развернулись, сделав поворот через плечо, и гуськом побежали на улицу, чтобы построиться на ротном плацу. А уже минут через пять, получив «боевую задачу», отправились на очередной марш-бросок. Построившись в колонну по четыре, рота вышла на уже готовый московский тракт и трусцой двинулась по реперным точкам.

– Я служу своему королю[28]! – выдал на речитативе капитан.

– Я служу своему королю! – хором рявкнула вся рота.

И так далее на американский манер выдавали бойцы речитативом не то песню, не то слишком длинную кричалку. И бежали трусцой в полной выкладке, то есть полноценной маршевой загрузкой.

Иоанн не надевал на них по обычаям позднего Нового времени запасы провианта и прочего имущества, выводя его в обоз. У каждой роты был свой обоз, помещающийся на стандартных фургонах, и походная кухня, поставленная на четырёхколёсную подводу. Колёса стандартные, достаточно большого диаметра, но тонкие, с кованым ободком. Каждое надевалось на кованый штырь, вбиваемый в деревянный блок оси. У каждого бронзовая втулка, да с дегтярной смазкой. Это всё резко повышало грузоподъёмность повозки на той же самой дохлой лошадёнке.