Михаил Ландбург – Посланники (страница 2)

…Теперь я беспокойно поёжился и спросил:

– Думаете, такого рода обстоятельства меня коснутся?

– Возможно, что пронесёт… – букинист ткнул пальцем в томик Элиота и прочёл:

"Мы будем скитаться мыслью, И в конце скитаний придём Туда, откуда мы вышли". [3]

– А затем? – спросил я.

– Окаменеем! Нас не убудет…

Я прикусил губу и напомнил о книжке Марка Аврелия.

– Достану! – пообещал букинист и принялся по памяти читать бесконечно длинный кусок из Вергилия.

Я пришёл восторг.

– Впечатляет! – выдохнул я. – Ваша латынь…

Букинист причмокнул губами.

– В моей жизни были Париж, Сорбонна, Овидий, Катулл, Федр…Когда-то…

Я сказал:

– С тех пор кое-что, вроде бы, поменялось…

– Вроде бы да, а вроде бы и нет… – по лицу букиниста скользнула усталая улыбка, и вдруг он мягко поинтересовался:

– Я могу узнать, кто ты?

– Конечно.

– Вот я и спрашиваю: "Ты кто?"

– Студент Иерусалимского университета и сержант в запасе армии обороны Израиля.

Букинист смежил веки и добродушно улыбнулся.

– Это всё?

Сбитый с толку, я опустил голову.

– По мне хоть профессор, хоть генерал… – сдавленно проговорил букинист и раскрыл передо мной "Флориды" Апуллея.

Я прочёл: "Сократ, мой великий предшественник, как-то раз довольно долго глядел на красивого юношу, всё время хранившего молчание, и, наконец, попросил его: "Теперь, чтобы я мог тебя увидеть, скажи что-нибудь".

– А ещё читай здесь, – указал букинист.

Тут было сказано, что молчащий язык приносит не больше пользы, чем ноздри, страдающие насморком, или уши, забитые грязью, а также глаза, затянутые бельмом.

Я втянул голову в плечи.

Букинист вернул книгу на место и, вызвав меня на беседу об Эврипиде и Сафо, заметно повеселел.

– Ну, вот, – сказал он, – теперь я тебя разглядел.

В лавку вошла девушка – густые светлые волосы, в глазах загадочный блеск.

Встав за прилавок, она сообщила, что до очередных университетских зачётов теперь далеко, и пока сможет приходить чаще.

Перехватив мой взгляд, букинист сообщил:

– Мой ангел хранитель.

– Разве, евреи, признают ангелов? – рассмеялся я и направился к выходу.

За моей спиной девичий голос произнёс: "Заходите ещё!"

Через несколько дней я сказал:

– Видишь, я пришёл!

– Вижу! – откликнулась девушка.

Я снял с полки томик Сенеки.

Передо мной качнулось возбуждённое лицо.

– Читаешь на латыни?

– Лотан, – сказал я. – Меня зовут Лотан.

– Лия, – живо отозвалась девушка. – Поступила на романское отделение университета.

– Античная культура?

– Да.

– Здесь в Иерусалиме?

– Здесь.

Мои глаза споткнулись о девушку.

Хотелось спросить: "Кто ты?"

Хотелось понюхать её волосы.

Забыв о Сенеке, я осведомился:

– Можно приглашу в кино?

– Пригласи! – сказала Лия.

Не проронив ни слова, я из лавки вышел.

Иерусалим был многолюден.

Невольно вспомнился Игорь Сахновский, в книге которого один из персонажей провёл исследование –

"Среди шестнадцати тысяч трёх сот восьми пешеходов, водителей и пассажиров, украшающих своим присутствием главную улицу города, девять тысяч шестьсот одиннадцать персон сейчас мыслили о деньгах. Три тысячи семьсот двадцать девять граждан обоих полов думали о сексе, имея ввиду самые грубые и незатейливые формы сношений с малознакомыми, незнакомыми или просто воображаемыми особями. Неполная тысяча сильно тревожилась, как она выглядит со стороны. Восемьсот сорок одного терзала потребность безотлагательно выпить, даже и не закусывая. Полтысячи с лишним элементов хотели есть. Сто пять разных личностей, абсолютно независимых друг от друга, напевали про себя половозрелый шлягер: "Забирай меня скорей! Увози за сто морей! И целуй меня везде! Я ведь взрослая уже!" Семнадцать счастливых женщин и трое мужчин молчаливо сходили с ума от ревности. Четыре компетентных тинейджера с пылом обсуждали пятого: он больной на всю голову – или не на всю?"

На углу улицы Бецалель человек в жёлтой рубахе писал портрет с фотографии пожилой женщины. Я остановился. Было любопытно. "У тебя счастливое лицо, – взглянув на меня, сказал художник. – Присаживайся – счастье на твоём лице увековечу" Я отказался, усомнившись в том, что счастье делается кистью уличного художника.

Мимо меня прошли три женщины в длинных чёрных одеяниях.

Я оглянулся на них.

Они оглянулись на меня.

Я улыбнулся.

Они – нет.