Михаил Кузмин – Клуб благотворительных скелетов (страница 17)
В развалистых санях проехал пожилой барин; лицо его показалось Озимовскому знакомым. Кто бы это был? Долго он припоминал и не мог припомнить.
Часа три ходил Озимовский по Москве. Наконец проголодался.
— Извозчик, к Тестову.
— Куды?
— К Тестову, в ресторан.
— А это где будет, ваше благородие?
— Против Большого театра.
Извозчик почесал бороду.
— Пожалуйте.
Он ссадил Озимовского в железных рядах у трактира Печкина. Народу было немного. Горели тусклые свечи, где-то раскатывались шары.
Половые встретили Озимовского с поклонами. Один, высокий, в кудрях, с серьгою, осклабился.
— Давненько не изволили быть.
И подал свежую книжку «Современника».
Озимовский точно сразу обессилел. Устало жевал он расстегай, запивая хересом и перелистывая книгу.
Несколько раз начинало казаться ему, будто тень на стене оживает и превращается в юношу, очень похожего на него. Озимовский собрался с духом, неизвестный его предупредил.
— Вы удивлены?
— Очень удивлен. Позвольте узнать вашу фамилию.
— Озимовский, кандидат университета. Родом я из Владимира, но живу в Москве.
— Позвольте, но ведь вы… Вы мой родной дед. Я тоже Озимовский. Ну да, теперь все понятно. Вы отец моего покойного отца.
— Если бы я имел сына. Увы, я холост.
Озимовский вскочил.
— Боже! Да что же это такое! Что за ужасы! Я говорю с моим дедом, которого никогда не видал и не мог увидеть: ведь вы умерли, едва родился отец, а между тем и отца еще нет на свете! Как же я связан с вами и чем? Не уходите, вы мне единственный близкий человек, милый дедушка, спасите меня, спасите!
Двойник привстал. Озимовский упал к нему в объятья и растворился в них. Медленно проиграли куранты на Спасской башне.
Пробудившись в большой белой комнате с ослепительным потолком, Озимовский проворно оделся и глянул в зеркало. Оттуда улыбнулся ему лысый сморщенный старичок.
Неизвестный, войдя, предложил прогуляться.
Они прошли на Страстную площадь. Вместо бульвара была стеклянная галерея. Там гуляли и сидели у столиков; музыка заливалась.
Озимовский не узнавал Москвы. Гигантские дома загромождали ее. Неслись автобусы, парили аэропланы. Никитский бульвар превратился в большой пассаж.
Из автомобиля вылез Мозоль. Он был толст и важен; седая борода закрывала ему всю грудь.
— Здравствуйте, Мозоль!
Мозоль приостановился.
— Простите, господин: это больной человек, содержится у нас в клинике.
— Вот как. А чем он болен?
— Не могу назвать в точности ихнюю болезнь, а только им кажется, будто они живут в стародавние времена.
— Любопытно.
Мозоль, прищурясь, посмотрел на Озимовского, подумал, поправил бороду и, взглянув на часы, прошел не спеша в пассаж.
ДВОЙНИК
(
Эти дни… — ты понимаешь, несомненно, что я имею в виду противоположное дням, — ничто здесь не спит, все дышит особенной жизнью — и этот переворачивающий мне душу табак, и розы, которые были и вечно будут розами, с запахом, который вечно нов, как и то, символ чего это растение.
Повторяю, того, что я пережил, не стоит и не дала мне хотя бы вся моя жизнь.
Нужно найти Ее; а это — истина, что мы не умеем искать; дуракам счастье — и я без поисков нашел.
Мой милый Николай, ты знаешь, я — не мальчик и не невежда; кто из наших александрийцев всех опытнее в этих делах? — твоя поговорка гласила, что я… один я.
Ну видишь? Теперь я спокоен, но был, был тем, у кого отваливается голова.
Доказательств тьма и без моих признаний. Мой друг, равный только тебе и носящий ту же венгерку, обманут мной и без намека на угрызения совести.
Ах! Но только найти Ее… Забыть весь мир, самого себя — этого так мало! Пойми: Она — не простая, обыкновенная смертная. О, нет! Таких «бессмертных» наши видали, видели, а «Она» — это та, которая одна единственная для каждого единственного. Не первая любовь и не последняя, а лишь из особенной любви к тебе даримая судьбою, ни за какие-нибудь достоинства, а за глупость, что самое большое, пожалуй, в этой жизни…
Поймешь ли меня?
Эта женщина только для тебя единственно сотворенная, как единственен и ты лишь для Нее.
И это узнается, открывается только после объятий.
Тебе ясно?
Итак, приступаю к изложению того, что произошло со мною, главного же я не в силах объяснить, как относящегося ко многому, что есть, «но чего не снилось»… и проч.
Еще в начале письма я говорил, что был пьян, т. е. поглощен любовью и в эту ночь, как в предыдущие. Подчеркиваю этим невозможность всяческой намеренно вызванной галлюцинации. Я хочу сказать, что до чертовщины мне не было дела.
Я разделся и лег.
Привычке, привитой школою, я и на этот раз не изменил; это вкоренилось и уже не может быть искоренимо, коли стало второю натурою…
На стуле лежали карманные вещи, пояс и револьвер, на спинке (это и есть о привычке) моя венгерка. Все при мне и вокруг меня.
Я… да!.. Долго не мог уснуть… (конечно, моя психология применима ко всем, и всех — ко мне). Но на этот раз это «долго» было очень непродолжительным.
Для чего в этом доме были ставни, я не знаю. Для того ли, чтоб мой рассказ стал рассказом?
Я услышал сначала раскачивание болта, затем скрип, но я не видел ничего… Я только взглянул на револьвер… тотчас же прогнал эти мысли… почему я это сделал — понятно… Как подалась запертая рама?.. Но она могла быть и не запертой…
Я увидел ногу… в сапоге со шпорою, затем александрийскую нашу венгерку… Мысли от «Нее» как-то перешли на ее мужа… Но лед, вода меня окатили, когда высокий стройный гусар придвинулся ближе ко мне… Тысячей слов не пересказать… Это был я!
Я до боли его ясно видел… только оглох… Я ясно понимал, что оглох… Ни шпор, ни скрипенья сапог я не слышал… Традиционно сел он в ногах кровати, но он был жив… Я сто клятв приношу в этом… Он дышал… Я видел — он дышал…
Долго ли, коротко ли сидел… но только, моргнув, — реально-пререально — левым глазом, спокойно исчез. Но исчез, не перелезая через подоконник, исчез, растаял у самого окна…
Конечно, получив дар самообладания, я тотчас подскочил к окну, — ставня была закрытой. Я распахнул окно… Нет, но «его уже не было», а кругом было зарево, пламя… не только от дома, — от ближайших кустов… их вид был декорацией оперного ада.
Я разбудил… Все до последнего спали, как в предосаднейшей из сказок.
Посмотри на штемпель конверта.
Я далек ото всего, понимаешь, — ото всего и от той удивительной любви. И произошло это так же сказочно, непонятно во всех отношениях, как и появление этого двойника.
ПОБРЯКУШКА