Михаил Козырев – Город энтузиастов (сборник) (страница 62)

В то время, как высшие органы вели дискуссию о кооперации и частной торговле, в то время, как на улицах с каждого угла глядел на зрителя яркий плакат: покупайте только в кооперации – в это же самое время Боброву на свой страх и риск и ответственность приходилось снабжать возникающий на пустыре город материалом, предложенным частным рынком при посредстве главным образом известного нам Палладия Ефимовича.

Он оказался в деле самым необходимым человеком и вполне оправдал рекомендацию, данную ему Ерофеевым. Он отыскивал нужный материал там, куда свежему человеку, казалось бы, странно было и заглянуть: не в трестах, не в магазинах, не на базарах даже, а где-нибудь в винных погребках, темных трактирчиках, в отделениях милиции и даже чуть ли не в гепеу. Товар конфискованный, товар неликвидный, товар безхозяйственный и, наконец, попросту краденый товар, – все это шло на постройку через Палладия Ефимовича, окруженного личностями, самая внешность которых внушала подозрения относительно их уголовного прошлого. И всех этих темных личностей Палладий Ефимович знал, всех называл по имени, отчеству, и все расшибали голову, только бы угодить ему.

– В тресте двадцать пять, на вольном рынке – сорок. Я достану за девять, если разрешите, – докладывал он Боброву.

– Где?

– Это уж мое дело, – усмехался Палладий Ефимович, – и на постройку откуда-то шли партии дверных ручек, партии вьюшек, задвижек несколько пачек листового железа. На вопрос, где можно достать тот или иной товар, Палладий Ефимович поглаживал обыкновенно голый череп, вынимал из засаленного сюртука засаленную же записную книжку и вслух соображал:

– Здесь найдем десять. Тут – пятнадцать… А в этом месте, может быть, и триста, только цена высока. Подождать придется.

Ерофеев, заходя в кантору, не раз спрашивал у Боброва:

– Ну, что мой Палладий Ефимович? Я вам говорил – Соломонов ум!

– А он, говорят, немножко-тово, – напоминал Бобров ходившие по городу слухи о Палладии Ефимовиче, слухи, не совсем лестно изображавшие некоторые его нравственные качества.

– Следить надо, – строго отвечал Ерофеев. – Я не против того, чтобы все брать в трестах, – да вы сами понимаете. Явление, конечно, ненормальное, но надо уметь пользоваться. Смотрите в оба.

Смотреть в оба? Это было легко сказать, но едва ли мыслимо исполнить. Дело не могло ждать, дело требовало, и под стихийным напором необходимости некогда было раздумывать о средствах и о путях.

Подписывая счета, договоры, требования, он мог только проявить чисто внешнюю суровость – и не больше того. Сомнительный вопрос можно было только отложить в долгий ящик – потом разберемся – а дело двигалось силой инерции, разрастаясь, разбухая, развертываясь, создавая вокруг неустанное движение и возмущенные этим движением слухи, толки и разговоры.

У лиц, стоявших во главе большого дела, появляются и большие потребности: прежде довольствовавшийся скромной ставкой, Бобров не нуждался ни в чем-теперь у него что ни день появлялись новые и необходимые расходы, которых даже менее скромная ставка не могла бы удовлетворить. Он получил легкую возможность отдаться любви к блестящей внешности, он получил легкую возможность развивать и то свойство человеческой души, которое называется широкой натурой. Распоряжаясь десятками и сотнями тысяч, разве не мог он выдать из своих личных средств десятку-другую нуждающемуся просителю или настойчивому изобретателю и на отвод бухгалтерии заявить:

– Запишите в мой личный счет!

Обед в ресторане, бутылка вина, загородная прогулка, именины, день рождения или какой-либо другой праздник у Муси – все требовало денег, и некогда было соразмерять эти расходы с ничтожным окладом директора предприятия. Росли цифры значащихся за ним авансов, росли и пачки документов и расписок, а оправдывают ли они всю сумму аванса – Бобров не знал.

– Потом разберемся. Некогда…

И в то же время он понимал, что надо, наконец, взять и дело и себя самого в руки, что пора, может быть, ввести работу в более строгие рамки, что период развертывания кончился и начинается новый период – период размеренного, разверстанного выполнения календарного плана. Он должен был знать, что момент катастрофы неизбежен, и в то же время катастрофа пришла неожиданно и застала нашего строителя врасплох.

Неприятности выразились сначала в очень слабой форме. В кабинете Юрия Степановича появился молодой человек из числа юнцов, постоянно окружавших Мусю. Этот молодой человек представил Боброву записку от товарища Ерофеева с просьбой «устроить мальца на какое-нибудь подходящее местишко» – как значилось в записке.

– У нас нет свободных мест, – ответил Юрий Степанович.

Юнец ушел, а на другой день – звонок от Ерофеева.

– Что ж это вы, – полушутливо, как всегда, спрашивает Ерофеев, – старые долги не хотите платить. Неужто у вас местишка не найдется? И паренек-то не велик – много ль ему потребуется.

Бесцеремонное, по обыкновению, заявление это нельзя было пропустить мимо ушей. Действительно, если кому обязан Бобров – то именно Ерофееву, первым поддержавшему казавшийся всем фантастическим план. Отказать в таком пустяке было невозможно.

Малец был принят в качестве помощника Алафертова. Но Алафертов счел появление мальца за личную обиду.

– И так у нас штаты раздутые, – заявил он, – а вы еще набираете. Ему здесь делать нечего.

Поладить с Алафертовым было нетрудно, но на раздутые штаты поневоле пришлось обратить некоторое внимание. Бобров нашел, что контора действительно перенаселена.

– Неужели все эти люди нужны? Мы выгадываем каждую копейку на материалах, а тут непроизводительно уходят сотни рублей…

По предварительному подсчету оказалось, что можно выбросить половину населения конторы, достигшего плотности, но крайней мере, одного человека на квадратный аршин. Заготовительный период прошел – ничто не мешало упразднить ненужные теперь должности, ничто не мешало принять решение сократить штаты, но осуществить это сокращение оказалось значительно более трудным делом.

Заведующие отделами и подотделами оказались несговорчивыми. Они тоже, конечно, не отрицали, что избыток людского материала имеется, но полагали, что весь этот избыток сосредоточен где угодно, только не в подведомственных им отделах.

– Вот у товарища, имя рек, можно бы и посократить.

Товарищ, имя рек, ссылался на другого товарища, другой товарищ на третьего. Кто-то осмелился заикнуться, что управление делами тоже имеет лишних работников, но тут запротестовал Бобров.

В результате было уволено два или три человека, из числа тех, кто не мог похвастать особенно сильными связями, рекомендациями или славой незаменимого специалиста. Одни люди были действительно нужны и полезны, другие были не нужны и бесполезны, но зато уволить их – значило испортить отношения с теми, кто их порекомендовал. А рекомендовали люди, полезность которых никто бы не решился оспаривать и отрицать. Были служащие, принятые по рекомендации Ратцеля, были служащие, принятые по рекомендации Лукьянова и даже по рекомендации самой Муси. Это, в общем, ничтожное обстоятельство поставило Боброва в невыносимое положение.

– Не слишком ли торопились уплачивать старые долги, не слишком ли много дали обещаний? Может быть, время рассчитаться?

– Рановато, – останавливал его Галактион Анемподистович. – Да и что беспокоиться – нам и работы-то всего на три-четыре месяца. Как бы хуже чего не вышло.

– Все-таки-лишние деньги.

– Где наше не пропадало. Возьмите в процентном отношении – такие пустяки.

Но «наше» стало пропадать там, где, казалось бы, этого не должно было случиться. Известный нам по Слуховщине Михалок явился к архитектору с жалобой, что склад выдает плохой лес.

– Сыроват немножко, – объяснял он. – Строить-то, понятно, можно, только нехорошо получится. Я ведь к тому говорю, чтобы на меня поклепа не было…

Архитектор вызвал заведующего складом – тот отговорился тем, что лес принят по весне, когда в конторе работал Палладий Ефимович, и что он, разумеется, каждого бревна при приемке осмотреть не мог.

– Выдаю, какой есть.

Бобров был экстренно вызван на постройку.

– Сыроват лесок-то, верно, что сыроват, – говорил архитектор, показывая ему забракованные плотниками бревна. – Да только не это меня беспокоит – а вот что…

Он отколупнул с одного бревна кору – дерево оказалось покрытым белыми точками, кое-где белоснежной тончайшей ватой, кое-где-пестрыми, лиловыми, розовыми бугорками.

– Гниет?

– Merulius laorimans, – ответил архитектор.

Название этого опасного разрушителя было непонятно Юрию Степановичу.

– Грибок, – объяснил архитектор. – Такое дерево в стройку не годится – весь дом заразить может.

Было легко отобрать зараженные грибком бревна, было легко поставить на склад специалиста, который бы предварительно осматривал лес, – было легко, наконец, распорядиться пилить бракованные бревна на дрова и выслушать шутливое по обыкновению замечание архитектора:

– Нужно и о дровах позаботиться.

Но было нелегко найти виновников этой возмутительной и даже преступной небрежности, и еще труднее было удовлетворить голос справедливости, требовавший наказания виновников.

– Кто принимал?

– Палладий Ефимович.

– Под суд, – закричал было Бобров, которому фигура товарища Мышь была всегда неприятна.