Михаил Козырев – Город энтузиастов (сборник) (страница 52)

Неожиданный приход Нюры, которую он давно не видел, прибранная комната, кипящий на примусе чайник – все это как нельзя больше усугубляло и без того мрачное настроение нашего героя.

«Утешать будет. Как в романах – герой забывается на груди любимой женщины… Какая гадость»…

Она то и дело бросала на него покорные и любящие взгляды, те самые взгляды, которые в последнее время были ему особенно неприятны. Он привычно отвечал на эти взгляды, не ощущая ничего, кроме раздражений, и даже, пожалуй, некоторой неосознанной, покамест, ненависти.

– Знаешь что, – не раз начинала она – и останавливалась. Или казалось ей, он был недостаточно внимателен или он недостаточно нежен, чтобы выслушать то, что она решила наконец сообщить.

– Знаешь что, – выговорила она, наконец, настолько громко, что он не мог не услышать и вопросительно посмотрел на нее.

Она опустила глаза, чуть-чуть покраснела:

– У меня будет ребенок…

Юрий или не понял, или задумался, но ответил не сразу. Она смутилась еще больше и еще ниже наклониа голову.

– Надо сделать аборт? – спросил он. И тот-час же понял, что она ждала не такого ответа.

– Я не хочу, – заикаясь и волнуясь, объясняла Нюра – я хочу, чтобы он, – сделав особенно ударение на слове «он», – сказала она – чтобы он был похож на тебя… Ведь я же люблю! – выкрикнула она последнее слово.

– Зачем тебе? Что за глупость? Ты еще девочка, успеешь, – уговаривал Юрий. – Сделаешь аборт и будешь опять свободна…

Она, не слушая его слов, вглядывалась в лицо, и, наконец, все поняла.

– Так ты не любишь меня. Ты любишь ту… Я давно знала!..

Уговаривать ее, утешать, успокаивать?.. Но вместо ласковых приходили другие, сухие, злые слова.

– Почему не люблю? Я просто не хочу возиться с ребенком. Он мне не нужен. Он не нужен и тебе, наконец!

Это было грубо – он сам понимал, что нельзя так отвечать – и в то же время никаких других слов найти не мог.

– Успокойся, успокойся… Мы поговорим…

Она не слушала. Вырвавшись из его рук, рыдая и всхлипывая на ходу, она выбежала за дверь. Пока Бобров разыскивал шапку, чтобы пойти вслед за нею, вернуть ее и как-нибудь успокоить – она была уже далеко.

И вместе с понятным вполне, неприятным, тяжелым чувством было непонятно-радостное ощущение свободы.

– Наконец-то. Только бы не вздумала вернуться… А примус все еще горит, – вспомнил он. – И чёрт с ним. Пусть взорвется… Сгорит весь этот хлам, – так и надо.

Часа полтора он ходил по городу, каждую минуту ожидая тревоги. Вот-вот – набат. Вот-вот покажется дым и огонь. Вот-вот мимо него проскачут пожарные.

Но ночной город был по-прежнему спокоен и тих, где-то далеко стрекотали трещотки сторожей, мирно стояли фабричные корпуса, в глубине которых тяжело вздыхала паровая машина.

Бобров вернулся домой. Отпер дверь. Комната была полна дыма, пахло бензином, а примус стоял на столе как ни в чем не бывало, – пустой и холодный.

Отказ в ссуде никто не считал окончательным и категорическим. Товарищ Лукьянов, к которому Бобров обратился, с недоуменным и тревожным вопросом: – Что же делать? – ответил:

– Пустяки. Не дали сегодня – дадут завтра. Не беспокойся, – я это дело до конца доведу. Сам поеду, всех растормошу. Будут знать, что здесь работает не кто иной, как товарищ Лукьянов.

Глаза его при этих словах разгорелись, сонное обычно лицо оживилось.

– Я по прямому проводу поговорю. У меня остались еще там друзья-приятели…

Бобров совершенно правильно в свое время рассчитал, изменяя первоначальный скромный строительный план на почти фантастический в условиях средних размеров губернского города проект. Только смелость этого проекта могла увлечь человека с застившей энергией, только смелость могла расшевелить его; вывести из состояний полнейшей апатии. Лукьянов принадлежал к тем многочисленным у нас людям, которые умеют в короткий срок развить необычайную энергию, чтобы затем погрузиться на долгое время в усталость и безразличие, пока новые обстоятельства не вызовут новой, такой же короткой вспышки.

Появление Боброва с его фантастическим проектом оказалось именно таким обстоятельством. Лукьянов развивал энергичную деятельность, поднимая бурю в отделах и подотделах губисполкома. Он рассылал депеши, он разговаривал по прямому проводу, он отыскивал всех своих бывших приятелей и просто знакомых – и получал в конце-концов только обещание поддержать, – и больше ничего.

– Сволочи! Сидишь, ничего не делаешь, – недовольны. За дело возьмешься – опять недовольны. Чего им надо?

Может быть, в конце-концов эта энергичная деятельность сдвинула бы дело с мертвой точки, но сдвинулось оно не благодаря этой энергии, а благодаря вторжению той силы, которой мы никогда не научимся распоряжаться.

Пусть протестуют строгие ригористы против введения в повествование таких сшитых белыми нитками мотивировок, которые носят название случайностей, но как в жизни человека, так и в повести об этой жизни случайности играют далеко не последнюю роль. А здесь как раз помогла непредвиденная и неожиданная случайность.

Бобров возвращался из театра, под руку с Мусей, крепко прижимавшей к нему мягкую и теплую шубку. Изредка он взглядывал на нее, – и видел обращенные к себе большие круглые, радостные глаза. Ночь была ветреная – ветер кружил по улицам, срывая с деревьев последние листья, ветер пронизывал насквозь, – Муся куталась в мех и еще крепче прижималась к нему.

– Бррр… Холодно…

А ему не было холодно. Ему приятно было распахнутой грудью встречать холодные волны ветра, – и ощущать приятную теплоту маленькой, так доверчиво, казалось бы, прижимающейся к нему женщины и чувствовать себя молодым, свободным, счастливым.

– До свиданья…

– Ты завтра приходи, – шёпотом говорит Муся, жмется в меха, и вдруг смеется сухим взрывчатым смехом.

– Приходи… Не забудь…

Этого достаточно было, чтобы прошло навсегда то неприятное чувство, которое не оставляло Боброва от последнего свидания с Мусей. Этого достаточно было, чтобы чувство молодости, радости и силы не оставляло его всю дорогу.

Он шел через мост, он шел улицами, погруженными в сон, и казалось, что он – единственный бодрствует здесь на этих сонных улицах, в этом сонном, молчаливом городе.

Это чувство не оставляло его и всю ночь. Ему снились: ветер, море, корабль, он капитан этого корабля, он – отважный мореплаватель, он ведет свой корабль по волнам – не к пристани – нет, он уводит его от пристани в бурю, отдает напорам ветров. Против него – слепая, разоренная и в ярости своей косная стихия; за него – его смелость, молодость, уверенность в победе.

Корабль дрожит под напором ветров. Трещат мачты, скрипит обшивка, волны одна за другой налетают на корабль, одна за другой, все сильнее, все неистовее.

И вот – затрещало, провалилось, запахло гарью и дымом, кто-то внизу – в трюме – или на палубе, или в каютах громко истошно кричит:

– Пожар!

– Пожар! Пожар!

Бобров открывает глаза – в комнате пахнет дымом, и прямо в глаза ему одиноко смотрит одноглазое красное окно.

– Пожар!

Наспех набросив пальто, он выскочил на улицу. Толкая торопливых пешеходов, побежал он к самому центру пожара. Золотые языки пламени охватывали сразу несколько деревянных строений, ветер подхватывал это языки, перебрасывал с крыши на крышу, торопились пожарные, летели автомобили, бежали пешеходы, ревели ребятишки, и горько вздыхали обыватели, охраняя груды вытащенного из пламени скудного добра.

– Редкое зрелище, не правда ли, – услышал Бобров за спиной знакомый голос. Перед ним стоял архитектор, в коротком пальтишке, большой и нелепый, и еще белее нелепая под пламенем пожара моталась позади него уродливая тень.

– Веселое зрелище, – иронически ответил Бобров.

– То-то ж и есть, – ответил архитектор и куда-то исчез. Бобров остался один с радостным, оставшимся от далекого детства чувством, глядя, как золотые, красные пламенные языки, разбрасывались по улицам, охватывая новые и новые жертвы, оживляя мертвую сонь старых деревянных слободок.

Как и всегда бывает – столь обычное для наших построенных из дерева городов, столь привычное бедствие оказалось явлением не только неожиданным, но и в самой слабой степени непредвиденным как раз теми, кто этого бедствия должен был ждать, кто это бедствие должен был предвидеть. Вдруг оказалось, что лошади все в разгоне, вдруг оказалось, что новая машина – гордость пожарной команды – неисправна, что люди, наконец, не все в сборе и уж ни в какой мере, не подготовлены к работе. Не нашлось ни распорядительности, ни уменья, не было учтено, что ветер слишком силен, что потушить пламя не удастся, что надо только отстоять те постройки, которые не тронуты огнем. Все было сделано как раз наоборот: тушить начали тот дом, который загорелся первым, – а пламя перекинулось на соседний. Бросились заливать соседний дом, – а пламя перекинулось через улицу и пошло гулять по деревянным крышам поселка. Только тогда догадались устроить водяную заставу огню, но застава эта прошла по черте, за которой кончались жилые строения. На утро от обоих поселков оставалось не более половины домов, – а на месте другой половины стояли обгорелые срубы, да потрескавшиеся от жары печи с обвалившимися трубами да сваленный кучами скарб погорельцев под охраной местной милиции.

Вполне понятно, что такое грандиозное по масштабам бедствие не могло не встревожить пытливую человеческую мысль. Требовалось немедленно же расследовать дело, требовалось немедленно же разыскать виновников, и это расследование, как то обычно бывает, велось сразу же с двух сторон: с одной – официальной, через лиц, имеющих право судить и осуждать, с другой – неофициальной, через лиц, которым никто власти судить и осуждать не предоставил. И вот эта неофициальная следственная комиссия нашла виновника раньше, чем официальные предназначенные к тому лица. Молва, возникшая, как пожар, так же стихийно, как пожар, разнеслась по всему городу, охватывая один дом за другим. И в одном доме и в другом, и в третьем доме говорили о пожаре и, не обинуясь, называли имя виновника, на которого молва возложила ответственность за стихийное бедствие.