Михаил Козырев – Чорт в Ошпыркове (сборник) (страница 57)

Неизвестный, не выслушав до конца, пошел разыскивать председателя. А в избе по его уходе говорили:

– Городской какой-то. А трешки пожалел – жадный. И чего это они деньги жалеют. Ведь шальные у ихнего брата деньги.

– Денег у них, у городских – хоть печку топи..

Заспанный председатель живо нашел квартиру для приезжего и, уже подведя его к неприглядной, крытой соломой избенке, сказал:

– А то бы получше можно ночевку-то. Пятерку заплати – в любую избу пустят.

И не мог понять, почему неизвестный городской человек отказался от такого предложения.

В избе, куда председатель привел неизвестного городского человека, садились ужинать. Хозяйка показала ему лавку, на которой он должен будет спать, и, осмотрев костюм гостя, спросила:

– Городской что ли?

– Городской, – ответил тот.

Хозяйка посмотрела на хозяина, хозяин утвердительно махнул головой.

– Покормить-то тебя нечем, родной мой, – ласково сказала она. – Может быть, яишенку поджарить?

Неизвестный смутился:

– Да я и так!.. Что вы, то и я.

– Какая ж наша еда – хлеб да картошка, – отозвался хозяин, – а мы тебе такую яишницу соорудим – любо дорого. Намедни один такой же ночевал – два рубля за нашу яишницу не пожалел.

Незнакомец, видимо, догадался, что и ему придется заплатить два рубля, и решительно отказался.

– Мне и картошка не плохо, – ответил он, – не избалованный.

Хозяин недоверчиво посмотрел на гостя.

– Что за еда – картошка! – ответил он, чистя еще теплую и слегка дымящуюся картофелину и не предлагая ее гостю, – разве вы в городе к тому привыкши?.. Почем у вас там мера-то идет?..

Городской, не ответив на вопрос, раскрыл свой чемоданишко и, вынув оттуда черствую корку хлеба, погрыз ее и улегся спать. Хозяева ни о чем не расспрашивали нежданного гостя и только меж собой поговаривали:

– Жадный какой. А, небось, денег у него.

– Мало ли денег. Известно, у них деньги шальные!..

Утром неизвестный встал рано, поплескался у рукомойника и, даже не отведав чаю, которым его любезно угощала хозяйка, оделся, взял в руки чемодан и спросил:

– Как тут ближе в лесничество пройти?

«Небось лес покупать приехал», – подумала хозяйка, смерив глазами чемодан.

– Как раз напротив нас выгон – тут и дорога… Да нанял бы лошадь. Мы бы сами тебя отвезли. А то неровно ограбят.

– Чего у меня грабить, – усмехнулся неизвестный и, попрощавшись с хозяйкой, ушел.

– Вот жадный-то! – подумала хозяйка. – Хоть бы за ночлег заплатил!

Придя в лес, неизвестный не пошел в лесничество, а, услышав в стороне стук топора, направился туда. Пятеро лесорубов работали на делянке. Завидев неизвестного, все прекратили работу и с любопытством смотрели на него. Вдруг лицо одного из лесорубов расплылось в улыбку, и он, бросив топор, побежал навстречу неизвестному. – Егорка! Пришел! – обрадованно закричал он.

– Пришел, – просто ответил неизвестный и бросил чемодан.

– Идем! – ответил лесоруб и, схватив неизвестного за рукав, направился к старшему.

– Иван Семеныч!.. Вот мой племянник пришел. На работу просится.

Иван Семеныч недоверчиво осмотрел прибывшего.

– Не знаю, что и сказать, – ответил он, – годится ли?.

– Да что ты, не годится!.. Племянник мой. Сызмальства вместе работали – не смотри, что городской. В половых он там в советском трактире работал, да потерял место, сократили. Будь другом, не прогони, парню жрать нечего.

Неизвестный человек просительным тоном подтвердил:

– Не гони, Иван Семеныч. Я три месяца без работы… Неужто ж мне с голоду погибать?..

Жулики

Кто бы мне сказал – да и обратиться некуда – отчего это такая несправедливость к безработному, который, имея билет земли и леса, стоит в череду на суконную мануфактуру у магазина церабкооп? Говорят оттого, что мы живем в буржуазном окружении, а я всегда протестую: где она эта буржуазия? В жульницком окружении мы живем, я вам скажу, жулик у нас нахально в каждую щелку прет.

Рот раскрой – жулик тебе в рот залезет. От этого, надо понимать, не только честный пролетариат, а многие, можно сказать, ответственные работники рта не раскрывают. Молчат. Побаиваются.

И еще бы не бояться, если у меня, честного пролетария, даже билет отобрать хотят, а которые жулики – с такими билетами в череду на суконную мануфактуру большие деньги выгоняют при теперешнем товарном голоде, а как я теперь пойду? Без билета меня и в черед не пустят. Без билета я голод терпи и нужду терпи, и нигде никакого сочувствия.

А все из чего? Что я молчать не могу. Что я жулика наскрозь вижу. Что я так жулика понимаю, ажно сердце горит. Что душа у меня страдает от ихнего безобразия на десятом году революции победоносного пролетариата.

Как это так, что жулик в каждую щелку прет?

Уж на что в череду – на ту же суконную мануфактуру – плотно человек к человеку пригнан, а он и тут щелку найдет. Меня самого взять: стою я, как полагается трудящему, тихосмирно, впереди бабы, позади бабы – и наблюдаю, А не наблюдать, так тебе вперед еще какая баба вопрется, все они бабы в платках и на лица схожие.

Наблюдаю!..

И вижу – какой-то субъект, кепка у него серая на глаза, из воротника один нос торчит, туда торк, сюда торк… Втирается.

– Ты, спрашиваю, где стоишь?

Он такое имеет нахальство:

– Не твое дело!

И вперед меня промеж баб место занял.

– Отойди, говорю, гражданин.

Он опять на меня с полным нахальством:

– Стой, пока самого не погнали!

Как же так меня погнать, если у меня союзный билет работников земли и леса? Жулик это, – думаю я. – Никто иное, как жулик!

Сердце тут у меня так разгорелось, ажно в пот вогнало:

– Милиционер, – кричу, – вот этот гражданин без череду прет. Он, я вам скажу – жулик!

А гражданину этому хоть бы что:

– Жулик я или не жулик, – говорит, – это мое частное дело, А ты не смеешь меня при всем народе жуликом изображать.

У меня сердце так и кипит.

– Не отпирайся, говорю, видно, что ты жулик. Который в серой кепке и нос из воротника торчит, обязательно жулик…

Милиционер на меня:

– А у тебя что за кепка? А ты зачем нос в воротник прячешь?

Я за кепку схватился – точно что и у меня серая, только в полоску.

– Ишь ты, говорю, какая власть нашлась! На холоду нельзя и нос в воротник спрятать. Не буржуи мы, чтобы в енотах ходить!

Отстал:

– Не – мое, – говорит, – дело, кто из вас жулик, это на личностях не написано.