Михаил Козырев – Чорт в Ошпыркове (сборник) (страница 52)

– Насекомая тоже чувствует. Даже вошь взять.

– И все-то вы чепуху порете, – вмешалась Матрена. – Обваривай тараканьи гнезда кипятком – вот и выведутся тараканы.

– При такой бедности да обваривай, – возмутился Антип, – досуг нам.

– Были бы деньги!..

Бутылка подходит к концу, но приятели разговорились и расходиться не хотят.

– Еще бутылочку раздавим? – спрашивает Федот.

– Отчего ж и не раздавить – отвечает Пахом. – Ну-ка, Матренушка!

– А деньги-то есть? – всполошилась Матрена, внимательно слушавшая весь разговор.

– Найдем! – обиделся Пахом, – нешто мы без денег.

– Велики деньги два рубля! Как не быть!

– Нету денег – и это не деньги.

На столе появляется новая бутылка хлебного, и разговор продолжается.

– Вот мы, скажут, пьем, – говорит Федот, – а отчего пьем? Все от бедности.

– Денег нет – вот и пьем! – соглашается и Федот. – А кабы нам деньги.

Самый скучный рассказ

Самый скучный рассказ мне довелось слышать в одном из учреждений, ведавших выдачей пособий или пенсий или того и другого вместе. В канцелярию с обычными столами и обычными сотрудниками вошел человек на костылях, худой, изможденный, оборванный, с целой кипой заявлений и документов на руках.

– Товарищ, – обратился он к одному из сотрудников, – в двадцать первом году я потерял пятьдесят процентов трудоспособности, а потом мне трамваем, отрезало ногу. Я совсем не могу работать. И вот тогда же, в двадцать первом году, я обратился в соцобес с просьбой о пенсии. Мне назначили освидетельствование. Освидетельствование откладывали несколько раз – и только в двадцать втором году в январе я получил удостоверение. Обращаюсь с заявлением в соцобес:

– Придите через недельку.

Я прихожу через неделю – через месяц, через два, наконец – мое дело не рассмотрено. Только в октябре рассмотрели. Иду за справкой – говорят: вам отказано, так как ваше удостоверение за давностью потеряло силу. Я вторично иду на освидетельствование – это уже в январе двадцать третьего года. В марте из соцобеса мне отвечают: «На удостоверении неправильно наложена печать». Я пошел к врачу.

Сотрудник, к которому обратился человек на костылях, во время рассказа обнаруживал явные признаки нетерпения, ерзал на стуле, суетился и, не дослушав до конца, сказал:

– Я не могу помочь… Обратитесь к товарищу вот за тем столом…

Человек на костылях покорно перешел к следующему столу, где секретарь весело беседовал с машинисткой.

– В чем дело? – спросил секретарь.

Человек на костылях повторил все сначала – и продолжал:

– Я пошел к врачу – врач заявил, что соцобес явно волокитничает и он не намерен потворствовать бюрократическим замашкам. Печать как печать – новой не поставит. Я опять иду в соцобес – там заявляют: «А не хочет – пусть делает переосвидетельствование». Это, значит, в третий раз. В июле я получил новую бумагу, являюсь в соцобес, бумагу находят вполне достаточной и обещают в августе выдать пособие. В августе я прихожу за пособием – мне заявляют, что этот соцобес не может обслуживать меня как приезжего из другого района, и денег не выдали. Я обратился в губернский отдел – и оттуда в двадцать пятом году получил ответ, что мое заявление рассматривается. В сентябре двадцать пятого года я устроил скандал в губернском отделе и отправился с жалобой в центр. Там мне сказали – это было уже в двадцать шестом году, – что мое врачебное удостоверение потеряло силу и надо еще раз пойти на освидетельствование. Это было в январе, а в сентябре у меня было уже на руках новое удостоверение. Тогда я с удостоверением.

Улыбка, игравшая на лице секретаря, постепенно сбегала, лицо его становилось кислым, сморщенным – он два раза зевнул.

– Вы кончили, товарищ? Нет? – еле сдерживая зевоту, спросил он. – Так ведь я не могу помочь… Вы обратитесь вон к тому столу.

Там сидел толстенький весельчак. Он все время подшучивал, посмеивался – вся его фигура и подвижное лицо свидетельствовали об избытке юмора и жизнерадостности.

– Что расскажете? – спросил толстяк. – Послушаем, интересно.

Не будем повторять начала рассказа – он известен.

– С удостоверением врача, – продолжал человек на костылях, – направился я в центральное управление. Это было в двадцать шестом в декабре. Там мне сказали, что я должен обратиться по месту постоянного жительства. В местном соцобесе, куда я обратился, мне сказали.

Толстенький весельчак к концу рассказа опустился, поблек и словно повис на стуле.

– Товарищ, – кисло ответил он, – вы обратитесь вот к этой барышне. Она вам даст справку.

Барышня была самой веселой щебетуньей в мире. Она пела, как канарейка, она смеялась, как восемнадцать колокольчиков.

– Говорите, – весело сказала она, улыбаясь просителю.

Тот начал опять свой рассказ. Но барышня не могла дослушать и до середины. Она стала зевать, как пятьсот пассажиров в ожидании поезда на пересадочной станции, и лицо ее даже позеленело от скуки.

– Товарищ, я не могу. Обратитесь вот за тот стол.

Часа два я. следил, как проситель переходил от стола к столу и всем и каждому терпеливо излагал свое дело с самого начала.

– Я хожу шесть лет – говорил он, – прошел пять тысяч верст, износил десять пар сапог, я не могу работать, я принужден жить подаянием, и я умру с голода, если не получу, наконец, пенсии…

И везде и всюду его рассказ производил одно и то же действие: улыбки сползали с лиц, появлялась зевота и зеленоватый цвет лица, свидетельствующий о томительной, об отчаянной скуке.

Рассказ человека на костылях, повидимому, был самым скучным из всех рассказов.

– Читатель, а вам как? Сознайтесь, скучно?

На сто процентов

Губернский отдел одного союза принял шефство над деревней Оглоблино.

– Товарищи, – говорил председатель шефской ячейки, – нам досталась одна из самых глухих деревень. Деревня, я вам скажу, прямо никуда! Ни избы-читальни, ни комсомола, ни кружков! Трудная наша задача, товарищи, но зато мы сможем показать себя вовсю. Не посрамим нашего союза.

– Зачем срамить!

– Срамить, известно, не стоит! – поддержали председателя с мест. Тотчас же было решено послать в деревню товарища Завитухина наладить избу-читальню и сельскохозяйственный кружок.

У Завитухина дело в руках горело: собрал мужиков, предложил им отвести одну из изб под читальню.

– Мало ли у нас этих изб! Избу дадим бесплатно… – ответил мужик. – Только уже вы, товарарищ шеф, постарайтесь газетки нам выписать да дровец схлопотать.

Так же быстро наладился и сельскохозяйственный кружок: ребята пошли с готовностью, только одно пожелание высказали:

– Вы нам, товарищ шеф, книжечек бы прислали да лектора, ну, хоть в месяц раз! Где ж нам самим во всем разобраться?

Шеф – на то и шеф, чтобы обещать:

– Я не лектор, я не агроном, – сказал Завитухин, – мое дело открыть и наладить, а там вы увидите, что будет!

Открыли в один день и избу-читальню и кружок. Народу было много. Завитухин говорил речи, крестьяне, которые побойчее, тоже не отстали, и разошлись поздно ночью. Почему-то некоторые, в том числе и Завитухин, немножко покачивались, – вероятно, от переутомления.

Вернувшись в город, Завитухин доложил, что изба и кружок организованы; собрание постановило Завитухина благодарить и внесло благодарность в протокол шефской ячейки.

Оглоблинцы по новости дела первые вечера ходили в избу-читальню и за неимением книг и газет поигрывали там в картишки. Потом хозяин избы рассердился и повесил на избу замок:

– Будет вам! Я не кулак, чтобы свои дрова жечь!

Кружок тоже распался; негде собираться, да и соберешься – делать нечего.

Месяца два прошло – в союзе опять собралась шефская ячейка.

– Послать бы кого-нибудь, проведать…

– Завитухина!

– Не поеду, – я уже был. Пусть другой едет.

Поехал Плетухин. Приезжает и убеждается: темнейшая деревня, хоть глаз выколи. Ни избы-читальни, ни кружков.

– Ну, мы это в момент устроим. Неужто Завитухин не догадался?

За один вечер все наладили. Открытие прошло торжественно, говорили речи все, кому не лень, – и так далее.