Михаил Козырев – Чорт в Ошпыркове (сборник) (страница 25)
– Давай, говорит, Ваня я за тебя замуж пойду!.. Я и не смотрю, что она кривая и рябины по лицу, словно бы курами исклевана, была бы баба, как первая необходимости при бедняцком хозяйстве.
– Только, говорю, свадьбу мне; править не с чего. Тут-то она и затосковала:
– Неужто, говорит, я хуже других, что мне и не погулять? Как же, говорит, мне с волей моей расставаться… Устрой мне свадьбу хоть бы на десять человек, да подари шерстяной платок и пальто с лисьим воротником, а то, говорит, я за тебя скупого, и замуж не пойду!
Я так и рассудил, что у нее, у Агафьи-то, и лошадь есть и корова, все мне отойдет в общий дом. Продал я лошадь, записался с Агафьей, с кривой-то, в совете, Свадьбу справил честь-честью, а потом и говорю:
– Где же мы теперь полное хозяйство заведем, в моей избе, аль в твоей?
А она говорит:
– И ни там ни тут, а хочу жить в полной раздельности как в городу, а ты ко мне по праздникам с подарками приходить будешь.
Вот ведь куда загнула, какую хитроеплетенность и козни, как от международных пауков.
– Чего ж это ты, говорю, такую политику развела? Я из-за тебя из-за кривой безлошадным остался! Отдай мне хоть пальто и платок, – на мои же деньги куплены!
– Ишь ты, говорит, даром что ль ты удовольствие получил?
Вот ведь какая оказалась, и кто знал? А дело идет к весне и мне сеять надо, и нет у меня ни на обсев, ни лошади, как есть беднейший мужик. Сунулся я было к четвертой бабе, да только та меня совсем острамила:
– Я, говорит, за такого голыша взамуж идти не намерена!
И остался я с двумя детьми и без жены, и без лошади, и без коровы, из-за всей такой биографии, как описано. И вот живу я и тоскую, коли жрать нечего, а тут приходит председатель Антип Зубарев и приносит повестку на суд. Я не пойму с чего бы это, а все-таки прихожу и вижу такую картину общего положения, что стоят все три бабы и все с большими пузами. А судья смеется:
– Мужичонка ты, говорит, никудышный, в чем душа, а целый гарем развел.
– Не гарем, говорю, гражданин судья, а ярем, – и всю ему правду рассказал в полном порядке.
– Все равно, отвечает, как свидетели имеются, должен ты выдавать на пропитание.
А какое тут пропитание, когда самому жрать нет чего из-за этих из-за свадеб? Я и говорю:
– Нету тут моей вины, и отказываюсь. Первая-то, Дунька-то, еще туда-сюда, а к Маньке я не касался. А уж ежели об Агафье говорить, то прямо скажу, что она век была бесплодная и хоть у нее видимый живот, а не разродится.
Она кричит:
– Разрожусь, а с тебя с охальника деньги стребую.
И судья кажет удостоверение, что на четвертом месяце, а я против:
– Она, говорю, гражданин судья, небось воды надулась, никто в ней допреж подобной оказии не замечал.
Ну, а разве в суде есть к нашему брату мужику полное внимание? Присудили с меня на каждую семь рублей, а Яшка Хромой даже пригрозил;
– Не заплатишь, я твою избу продам, а деньги стребую.
И я понимаю, что стребует, если у него своей избы нету! Я уж на него ничего и не говорю, ежели тут происки означенных зараз и вождей контрреволюции, какова есть женщина советской власти.
А мужики только смеются над таким моим положением и говорят:
– Не хочешь ли, Ванюшка, еще свадьбу попировать, у меня дочка на выданьи?
Ну а я не хочу, мне и того довольно, а только смотрю, где бы деньги заработать и говорю председателю, который и есть Антип Зубарев и у меня на свадьбе был и по Дуньке мой родственник:
– Дал бы службу какую на пропитание.
Он меня, спасибо, и надоумил:
– Есть, говорит, в Дыкове (рядом это) парень один, Степка Кудряш, и он пишет в газеты, как корреспондент, и недавно два рубля с редакции получил, и за что? Меня же председателя охаял, что я пьяница! Пиши, говорит, и ты, а мы тебя от сельского общества корреспондентом выберем, как жалеем твое положение.
– Про что ж мне писать?
– Вот и видно, что ты дурак и почему тебя бабы обманывают. Да пиши про меня, не все чужим людям на мне деньгу зарабатывать!
Угостил я его полбутылочкой за такой за хороший совет, а он и говорит:
– Пиши, Ваня! Пока я жив, не пропадешь! Я тебе кажинный месяц всяких делов на две десятки настряпаю.
Вот в виду того положения, что выбран я сельским корреспондентом, я и пишу полную биографию и портрет и прошу напечатать письмо в отношении председателя Антипа Зубарева под заголовкой: «Долго ли нам терпеть».
Много еще в нашей деревне Горбы разного элемента, в смысле прослойки, каков и есть председатель и он же кулак горбовского сельсовета Антип Зубарев. И вот означенный кровопийца, имеющий жену и двух ребят записанных в комсомольщики, есть полнейший эксплоататор и пьяница, а масса в отношении его не проявляет полной активности и он на свадьбе гражданина Коровина той же деревни (это у меня) так напился, что и стекло разбил, а кому вставлять и на чьи денежки? Я и прошу пропечатать означенный факт и еще евоные взятки, как он за каждую наложенную печать незаконно требует и без бутылки к нему не ходи. И к тому ищи его по всем шинкам, когда что затребуется. Долго ли нам терпеть такое нахальничанье, и да здравствует советская власть.
Крестьянин-бедняк деревни Горбы Иван Коровин и просьба подписать, когда напечатаете означенное письмо:
И если мое письмо напечатаете, будет мне облегчение в моем бедственном положении, если я пишу лучше, чем Степка Кудряш, и этому сам председатель Антип Зубарев есть свидетель, который мое означенное письмо похвалил и говорил, что лучше.
И еще я слыхал, пишут в газетах, что советская власть устроила разные общества для бедного населения, как авиахим и друг детей, каковым я и хочу быть от своей бедности и вот прошу написать мне, как принимают туда в члены, я хочу в друг детей, и сколько таким членам платят жалованья. Я вам буду еще писать, как имею факты и буду оставаться в ожидании авторского гонората сельский корреспондент –
Бедняк
– Ты, я вижу, гражданин из сознательных будешь? За советскую власть, за бедноту? Так… А я и есть самая настоящая беднота, а не кто-нибудь. Нас, настоящей-то бедноты, всего на селе три человека. А если какое пособие придет, всегда больше оказывается, потому что хитер человек, и всякая середнота норовит в бедняки просунуться. Только, кроме нас троих, остальные бедняки сплошь липовые. Комитеты в этом деле ничего не понимают, – а вот я с первого взгляду отличу, который есть настоящий бедняк, а который липовый. Я так скажу: липовый бедняк заявляется в комитет и прямо говорит:
– Мне нужна лошадь. Мне нужна корова.
А настоящий бедняк разве знает, что ему в первый черед надобно? Потому наше хозяйство сплошная дыра – в одном месте заткнул, в другом течет… Вот это и есть первая отличка.
И вторая тебе отличка: липовый бедняк получил свое и ушел, больше его не увидишь. А настоящий, в роде меня, не уйдет. Ему по его бедности и еще бы чего перехватить не мешало. Он, пока не прогонят, вокруг ссудного комитета околачивается.
Третья отличка в самой жизни видима; кто как живет. Липового бедняка в трактире никогда не увидишь, потому у него горя мало – а уж самый беднейший, тот, можно сказать, из кабака не выходит. Потому сердце у него от бедности жжет и остужения требует.
Четвертая отличка… Об этом и поговорим: четвертая отличка такая, что принужден я из-за нее страдать и навеки всякого пособия лишился!
С весны это началось – вот когда. Вышла от власти нашему брату поддержка – семенная ссуда. Мы трое являемся первыми.
– Вам, спрашивают, сколько семян требуется?
Я один за всех отвечаю:
– Мы, говорю, всамделишная беднота, а не липовая. Нам бы побольше.
– На сколько же десятин?
– Как, говорю, вашей милости захочется. А мы хоть и на сто десятин возьмем.
Опять не понимают.
– Велик ли у вас недосев?
– У нас, говорю, все поле один недосев. Пожертвуйте от силы и вашей сознательности пролетариату от сохи…
Полное непонимание вышло, а все-таки им дяди по пятнадцать пудов, и с каждого расписку взяли. Один из наших и говорит:
– Как бы назад не потребовали?
– Что ты, говорю, видано ль дело!
Ну и взяли. А что такое пятнадцать пудов при нашей бедности? Привез домой – думаю: коли посеять – так пахать нечем будет – плуга нет; лучше продать! А тут сосед подвернулся – давай, говорит, куплю. Денег дал – как раз на плужок хватит. Только такое дело: на что мне плужок без лошади?
Пошел в комитет взаимопомощи:
– Не будет ли от вас воспособления на лошадь?
– Сколько тебе?