Михаил Кожемякин – Красная валькирия (страница 14)

– Аня Энгельгардт? Это та, хорошенькая, подружка актрисы Арбениной? – поинтересовалась Екатерина Александровна.

– Она самая… Боттичеллиевский ангел… Темноволосая, личико нежное, манеры полудетские-полудевические… Но талантами, увы, не блещет. При случае расскажем Ларе об этом ангелочке – и дело с концом.

– Ты думаешь, Ларочка поверит? – Екатерине Александровне предложение мужа показалось сомнительным.

– Поверит, если доказательства представим… – усмехнулся Михаил Андреевич.

– Какие доказательства, Миша? Слухи Лара презирает. А сама барышня Энгельгардт в гости к нам не придет и ответные письма от этого Гумилева Ларе не покажет. Да и отвечал ли он ей? И что отвечал – неизвестно?!

– Аня Энгельгардт и наша Лара посещают одни и те же богемные компании. Рано или поздно барышни разговорятся, и правда выплывет наружу… Подождем. – Михаил Андреевич был уверен, что время все расставит по своим местам. Даже если этот Гумилев искренне любит Лару, разведется с женой, а об Анне Энгельгардт и думать забыл, – нашей дочери он не пара. Ларочка должна выйти замуж за Федора Ильина-Раскольникова – своего, проверенного товарища.

– Подождем, Миша, – согласилась Екатерина Александровна. – Не нужен нам такой жених, как этот Гумилев, да и какой он жених – женатый человек! Пригласи к чаю Федю Ильина, пусть Ларочка к нему привыкает…

Михаил Андреевич выполнил настоятельную просьбу жены – Федор Ильин стал часто посещать дом Рейснеров. Лара вела себя с гостем дружелюбно, приветливо, иногда – кокетливо, но часто рассеянно прощалась с Федором и уходила к себе в комнату – читать письма с фронта. Ильин-Раскольников раздражался, хмурился, но переломить Ларино влюбленное упрямство так и не смог. А родители Лери надеялись только на неожиданное вмешательство "Боттичеллиевского ангела" – Ани Энгельгардт.

Их надежды сбылись – Лару с Аней Энгельгардт столкнул злой рок, который порой разрушает и самые прочные союзы. Долгожданное письмо от Гафиза задержалось где-то в пути – то ли военно-полевая почта работала с перебоями, то ли армейские перлюстраторы слишком внимательно отнеслись к переписке прапорщика Гумилева с неблагонадежной барышней и корпели над каждой строчкой в поисках шифра, то ли в этот раз он сначала ответил жене или еще кому-нибудь, а потом уже "Леричке, золотой прелести"… Словом, Ларисе стало непоправимо грустно и, как всегда в такие дни, она отправилась пересчитывать брусья на решетке Летнего сада.

Шла вдоль Невы, рассеянно смотрела на черные деревья, на серо-стальную пелену воды с огромными безобразными льдинами и, поеживаясь, думала о том, как, должно быть, холодно сейчас на берегах Двины, откуда пришло последнее письмо. Лариса плохо представляла себе, что такое настоящий холод – не здесь, на набережной Невы, когда в любую минуту можно свернуть в кондитерскую, зайти в одно из теплых, хорошо освещенных зданий или вернуться домой. А там, в Действующей армии – там, где защита и от холода, и от смерти так иллюзорна!

Лариса увидела заветную решетку Летнего Сада, брусья которой они, смеясь, пересчитывали с Гафизом в одну из коротких, безрассудно-счастливых встреч, и радостно улыбнулась, как будто встретила родного человека. Сняла перчатки, провела ладонью по обледенелым брусьям… Потом побрела по аллеям, приветливо здороваясь с постоянными жителями сада – мраморными статуями. Вспоминала, как в гостинице на Гороховой, утром, Гафиз рассеянно-задумчиво смотрел в окно и говорил о том, что хорошо бы уехать вместе… в Персию, Абиссинию или на остров Мадагаскар, куда угодно – лишь бы подальше от "проклятых вопросов"… "Что такое "проклятые вопросы?", – спросила она тогда.

– Это социальная революция, Леричка, которую ты ждешь. Теперь и я почти верю в то, что она случится, – печально усмехнулся Гафиз. – Если ты останешься в России, то непременно бросишься в этот омут без оглядки. Будешь валькирией революции, с позволения сказать… Глядишь, и тебе понравится летать на коне перед строем воинов …

Лариса зареклась не обсуждать с Гафизом "проклятые вопросы" и меньше всего на свете хотела обсуждать их сейчас, когда окружающий мир так мало занимал ее. Разве и в самом деле существует все это – ожидаемая социальная революция, ее товарищи – "якобинцы", как иронически называл их Гафиз, война и даже их собственное туманное будущее? Есть только сонная утренняя тишина, пелена снега за окном и отчаянное нежелание покидать это утлое убежище любви. И все же она решилась возразить:

– Социальная революция, которую мы ожидаем, будет справедливой. Мы постараемся избежать ненужных жертв. Она принесет освобождение и равенство.

– Леричка, золотая моя прелесть, – рассмеялся Гафиз, – В России не бывает революций. Только бунты – бессмысленные и беспощадные. Товарищи-якобинцы обязательно вовлекут тебя в бунт, и тогда ты станешь кровавым ангелом… А если пойдешь против них, то рано или поздно подставишь свою прелестную головку под нож Мадам Гильотины – знакомая история! Впрочем, есть еще один путь: уехать…

Гафиз говорил горькую и выстраданную правду, она обжигала ему губы, разделяла с любимой женщиной, но он все равно не мог и не хотел молчать. Правда была неуместной сейчас, когда его нежная Лери, полуодетая, сидела на кровати и расчесывала спутавшиеся черные кудри. Сейчас нужно было подойти к ней, обнять, поцелуями и ласками развеять любые ее сомнения, только не пророчествовать. Лери молчала, гребешок замер в ее густых темных волосах, молчание было тяжелым и долгим, как обвинительный приговор на затянувшемся судебном заседании. Наконец она ответила:

– А если я уеду из России, что случится тогда?

– Тогда и я не погибну. – с улыбкой ответил он, – И не увижу, как надо мной склонится валькирия революции… Хотя, не скрою, заманчиво было бы увидеть тебя такой – хоть и в последнюю минуту! Мы уедем в Аддис-Абебу, город роз… Белый дом в глубине сада, жуки с золотистыми спинками… Я научу тебя пить тэдж и есть инджиру. Хотя, проще говоря, это хлеб и пиво… И познакомлю с абиссинским негусом. Банально, конечно. Но человеческое счастье всегда банально! Если ты желаешь разделить его со мною, то должна навсегда забыть о "проклятых вопросах", или о социальной революции – называй, как знаешь. Выброси ее из сердца и из мыслей! Решайся!

– Решиться? Когда? – По телу Лары прошла холодная дрожь, словно она окунулась в ледяную воду. К чему выбор? Зачем? Но если уж суждено выбирать, она выберет Гафиза!

– Когда я вернусь с войны, Лери, а ради тебя я обязательно вернусь! Надеюсь, течение истории оставит тебе время подумать. Но знай: третьего не дано. Или мы уедем вместе, или быть тебе валькирией революции…

– Это шутка? – Лара ни минуты не думала, что Гафиз шутит, но надеялась, что у него хватит сил обмануть ее какой-нибудь любезной фразой. Но Гафиз не стал произносить любезных фраз.

– Хотел бы я, чтобы это была шутка, Лери. Но довольно! Когда-нибудь ты вспомнишь этот разговор. Лишь бы не слишком поздно…

На следующий день они, словно сговорившись, не вспоминали об этом мрачноватом пророчестве. Только вечером, на вокзале, в мучительную прощальную минуту, Гафиз вдруг сказал вместо прощания: "Помни, Леричка, третьего не дано…" и шагнул на ступеньку вагона, словно в пропасть. Поезд тронулся, Лариса долго стояла на перроне, и невольные слезы размывали строгие очертания привокзальной площади. Почему же сейчас, на заснеженной аллее Летнего Сада, она снова вспомнила о пророчестве Гафиза? Должно быть потому, что уже пора выбирать… Третьего не дано… Помнится, Цезарь произнес эти слова, когда его легионы перешли небольшую речушку с гордым названием Рубикон. Тогда в Риме была Гражданская война, и проконсул Юлий Цезарь стал императором. В России тоже может начаться Гражданская война, и кем тогда станет она? Валькирией, несущейся на огнекрылом коне над полем смерти? Кровавым ангелом? Нет, лучше в Абиссинию, в Персию, на остров Мадагаскар, куда угодно, только бы с Гафизом!

Ее размышления прервала очаровательная барышня в черной каракулевой шубке, изящной шляпке и с томиком стихотворений Ахматовой в руках. Барышня была чудо как хороша: нежное личико, стройная фигурка, еще скорее детская, чем женская, пепельные волосы, кроткий взгляд… Мадонна с полотна Боттичелли, да и только… Анна Энгельгардт, сестра Никса Бальмонта, собственной персоной. Только почему-то без закадычной подруги Ольги Арбениной.

– Здравствуйте, Ларочка, – полудетским-полудевическим голоском произнесла барышня и деланно, неискренне улыбнулась.

"Ангела разыгрывает… – подумала Лариса. – В жизни не видала такой отвратительно-приторной улыбки!", но вслух сказала:

– Рада вас видеть, госпожа Энгельгардт. Читаете Ахматову? Не правда ли, стихи Анны Андреевны нельзя не любить?

– Как и стихи Гумилева, – добавила барышня и почему-то покраснела. – У меня даже есть его один из его сборников с дарственной надписью…

– Николай Степанович надписал вам книгу? – рассеянно спросила Лара. – Я рада за вас.

– Более того, Николай Степанович как-то сочинил в мою честь мадригал, – продолжала барышня все с той же жеманной улыбкой. – Хотите, я вам прочитаю?

Лариса почувствовала, как что-то укололо ее в сердце. Вот и все – мир разрушен в одно мгновение! Можно сколько угодно размышлять о тех, кого любил или любит Гафиз, о тех женщинах, которым он пишет с фронта, но все это пустяки, детский лепет, по сравнению с безжалостной реальностью! Вот она, Анна Энгельгардт собственной персоной, стоит перед "Леричкой, золотой прелестью", и улыбается лживой, как несчастье, улыбкой! Впрочем, главное – не показать этому "ангелу" свою боль!