Михаил Кожемякин – Игры Фортуны (страница 28)

Денщик Васька развел на ночь большой костер, в котором сгорали добытые откуда-то жерди, вполне пригодные, по мнению Антона-Ульриха, для штурмовых лестниц. Несмотря на полдневную жару, ночи под Очаковом стояли прохладные. Герцог Брауншвейгский и его пажи наскоро поужинали простой рыбной похлебкой — рыбу из лимана ела вся армия, и похоже было, что выловила ее до последнего плавника. Спасть улеглись по-солдатски, на конских чепраках и попонах, положив в изголовье седло и укрывшись плащами — после стоячих ночевок в сожженной степи такая спартанская постель казалась верхом удобства. Слуги устроились в шалаше, лезть в который их господа побрезговали.

Барон Мюнхгаузен с усилием стянул побелевшие от пыли ботфорты, снял утративший свой прежний блеск колет, улегся на бок и заснул со всей беспечностью молодости, которой свойственно до конца не верить, что человек смертен. Засыпая, он слышал только дружный храп, стоявший над лагерем — сквозь него тихонько прорывалось печальное пение. Те, кому перед боем не спалось, разгоняли страх и тоску, глядя в огонь костров и напевая жалостливые деревенские песни — тихонько, чтобы не помешать спящим товарищам.

А барону снилось, что его чело увенчано лаврами, и он едет вместе с милой круглолицей княжной Еленой Голицыной на огромном «вель-блуде», меж горбов которого растет цветущее дивным цветом дерево, и густая листва покрывает их, словно тенистая беседка…  Княжна звонко смеется и говорит ему что-то удивительно приятное, только потом он не мог вспомнить ни слова.

Мюнхгаузен проснулся перед рассветом от того, что вылетевшей из догоравшего костра искрой больно обожгло щеку. Рядом посапывал во сне юный фон Хоим. Герцог Антон-Ульрих, похоже, так и не смог заснуть. Он сидел на своей бедной постели по-турецки (эту позу он выучил у запорожцев и находил крайне удобной) и, пристроив между коленей походный прибор для письма, что-то писал, сосредоточенно шевеля губами. С миниатюрного портрета в изящной рамке на него равнодушно взирала бледная красавица с детским личиком и вычурной прической темных волос…

— И не прилегли вовсе перед баталией, барин, — бурчал седоусый денщик Васька, пробуя на ногте остроту отточенных шпаг. — Куда это годится? Вона, ребятишки-то как храпака задают! А ты все пишешь, пишешь…  Пустое это, барин. Бабы — дуры, помяните мое слово!

А потом в лагере заиграли зорю, и все забылось — и сон, и круглолицая княжна, и грустное письмо бледной красавице.

Первыми на штурм, недобро усмехаясь в лицо смерти, шагали отборные гренадерские роты в своих высоких мятых митрах — сплошь рослые, плечистые, ражие парни, лучшая пище для могильных червей. Следом шли васильковые драгуны. Столь жалкие в конном строю, в пешем они выглядели грозными вояками, с ног до головы увешанные оружием. У каждого, помимо фузеи со штыком, путалась в ногах длинная тяжелая шпага, а из-за пояса торчали рукоятки двух пистолетов, в иное время бесполезно возимых в кобурах по сторонам седла, но очень удобных при штурме. Затем наступал черед бесконечным зеленым рядам пехоты, ощетинившейся четырехгранными штыками — забивая их в щели между камнями удобно взбираться на стену, а в рукопашном бою они проколют супостата насквозь и, как встарь, проложат пехотинцам путь к виктории! Офицеры, вышагивавшие перед своими ротами и батальонами, принарядились, словно на ассамблею, и лица у них были торжественные, праздничные. Дробно стучали барабаны, задавая ритм тяжелому солдатскому шагу. Высоко вились полотнища знамен, с державными орлами двуглавыми, с вензелями императрицы Анны. Полки шли и молчали. И лишь когда со стен ударили турецкие пушки, протяжно запели:

— Ура-а-а-а-а!..

Стоны и крики раненых тонули в боевом кличе.

Прикрывая свои войска, палила и русская артиллерия, с редутов — через головы штурмовых колонн, батарея с взятого накануне форштадта — в упор.

Поле боя снова потонуло в пороховом дыму, поверх которого в небо густо лезли дымы пожаров — Очаков пылал уже вовсю…

— Ни черта не видно! — рявкнул Миних и повернулся к офицерам штаба. — Господа, едем на правый фланг, к Румянцеву! Там все решится…  Коней!!!

Пока рейт-кнехты вели заседланных лошадей, герцог Брауншвейгский, которого интересовала суть науки Марсовой, осмелился спросить главнокомандующего:

— Экселенц, отчего вы полагаете, что все решится там? Не в центре, у Кейта, и не на левом фланге у Левендаля?

Вопреки ожиданиям Мюнхгаузена, Миних задержал ногу в тяжелом ботфорте на пути к стремени и охотно объяснил:

— Левендаль слишком осторожен, он посадит людей за форштадтами переведываться с неприятелем огнем и будет ждать. Кейт отважен, но, столкнувшись с жестоким отпором, может дрогнуть. Румянцев, ругатель проклятый — старый боевой пес! Ему бы только схватить сераскира за горло — и он не отступится, пока не задушит…  Похвально, герцог, учитесь! — добавил он и с кряхтением взгромоздился на рослого боевого коня.

— За мной, господа!

И Миних первым поскакал вперед — за ним офицеры штаба, герцог Брауншвейгский на своей рослой серой кобыле, Мюнхгаузен — на рыжем Тантале…  Следом, гремя сталью, эскадрон кирасир Минихова полка — конвой главнокомандующего, ординарцы, рейт-кнехты с заводными лошадьми…  Один генерал-фельдцейхмейстер[45] Гессен-Гомбургский со своими адъютантами с видимым облегчением отъехал назад: ему надлежало командовать войсками, оставленными для охраны лагеря и обороны побережья от турецких кораблей.

— Ни черта не видно, — раздраженно повторил Миних, когда они остановились на подходящем для обсервации кургане в ближнем тылу дивизии Румянцева.

Там, впереди, где разворачивалось громогласное Марсово действо, все так же стояла непроницаемая пелена порохового дыма. Из нее часто показывались крошечные фигурка, которые, пошатываясь и спотыкаясь, брели прочь — то выходили из боя раненые. Иные из них падали, ползли или оставались неподвижны, другие сбивались кучками и ковыляли дальше, помогая друг другу.

Турецкие ядра да пули часто долетали и сюда. Некоторые офицеры не стыдились пригибаться и втягивать головы в плечи, слыша их леденящий кровь визг и противные удары о землю. Кирасиры конвоя выстроились в шеренгу перед холмом, своими бронированными телами защищая главнокомандующего и его спутников. Вскоре среди них появились раненые, но, едва кто падал с седла, его товарищи мужественно съезжались, смыкая строй.

Младший адъютант, выехавший вперед на рекогносцировку, тоже получил пулю в грудь. У него еще достало сил повернуть коня и подъехать к главнокомандующему, но доложить он уже не смог: кровь хлынула у него изо рта, он завалился на руки подбежавшим ординарцам и тотчас испустил дух. Мертвое тело оттащили в сторону и закрыли плащом. Мюнхгаузен с невольной дрожью порой посматривал в ту сторону. Сперва из-под плаща змеилась темно-красная струйка, но после она иссякла, и кровь быстро впиталась в сухую землю…

Миних сидел в седле неподвижно, и его приученный к войне огромный гнедой конь не сходил с места — вдвоем они являли подобие тех бронзовых статуй воителей древности, которых случалось видеть Мюнхгаузену. Однако остальные лошади при звуках пальбы волновались, тревожно переступали и прядали ушами. Барону приходилось то и дело сдерживать своего резвого Тантала, которому война была в новинку. А вот серая кобыла Антона-Ульриха вдруг начала безбожно «козлить», как говорят старые кавалеристы. Она испускал отчаянное ржание, лягалась, вскидывала зад, прыгала и крутилась на месте. Герцог изо всех сил удерживал ее поводом и шенкелями. Ему было безумно неловко и стыдно, что поведение животного могут принять за его страх. Досадуя, он соскочил с седла, бросил повод ближайшему рейт-кнехту и велел ему, стараясь придать голосу ледяное выражение хладнокровия:

— Уведите несчастное животное за холм и поводите, пока оно не успокоится.

Слуга с матюгами уволок за повод по-ослиному упирающуюся лошадь, но спустя минуту прибежал, размахивая окровавленной уздечкой и крича, что «проклятую скотину ухлопало ядром», а он не виноват. Антон-Ульрих только пожал плечами и остался стоять пешим, очень прямой и очень нелепый, обратив сосредоточенное лицо туда, откуда прилетала смерть…  Одна пуля мимолетом, словно злая оса, просекла обшлаг его мундира, но он, кажется, даже не заметил этого.

— Экселенц, возьмите моего коня! — раздался дрожащий мальчишеский голос. Это второй паж, друг-соперник фон Хоим, подъехал к герцогу. Ну и дурак, подумал Мюнхгаузен, он сам ни за что не уступил бы патрону своего Тантала — остаться без коня в бою, когда, быть может, сейчас предстоит ринуться вперед — глупо.

— Возьмите коня, мне он более не нужен, — слабым голосом повторил фон Хоим. Грязными пальцами он крепко зажимал бок, из-под колета густо капало красным. — Осколок бомбы, должно быть…

Антон-Ульрих обернулся и помог раненому пажу удержать коня.

— Конь надобен вам, мой друг! — сказал он с живейшим участием. — Поезжайте на нем в гошпиталь, не медля, и пусть вам помогут!

Фон Хоим хотел поклониться, но только охнул и лицо его исказила гримаса боли. Подъехал пошатывавшийся в седле высокий кирасир без шляпы, у которого кровь обильно заливала лицо и капала с усов, поймал коня фон Хоима за повод: